Маленькие безумства любви полностью

Пришла проводница и удивилась: «И что это у меня за пассажир такой, все пишет и пишет. Только Чингиз Айтматов у меня так ездит». Чингиз Айтматов мне нравился, и сравнение с ним польстило. И проводница мне понравилась — была она сравнительно немолодая, но горячая телом и кру­тобедрая, коса достигала ягодиц. Я подумал, что ночь с ней будет удивительно приятна и не устыдился этой мысли. Но говорили мы о другом — о толкучей Мос­кве, об очередях за колбасой, о жаре в Средней Азии. Мы говорили и улыбались друг другу. Если бы я был проводником, то женился бы на проводнице. Мы ездили бы с ней туда-сюда в скором поезде и люби­ли друг друга. У нашей любви было бы много езды и мало остановок.

Станция

Вот станции привычная печаль. Поезда уезжают, она остается. Но кто еще переживает столько радостей свидания? Он где-то еще вдали, этот поезд, он возникает, он приближается. А станция замирает, возбуждается, нервничает, ждет. Краткий миг сви­дания, беглый поцелуй, — и он, вечно спешащий и немножко запыленный равнодушием, — уже исче­зает, мигнув на прощание красным огоньком. А стан­ция молчит опустошенно. Но приближается новый поезд, и все начинается сначала, станция снова пе­реживает свою весну. Где-то живут другие станции, она подозревает об их существовании, но никогда не стремится узнать, есть ли они на самом деле.

Арба

Синь-синее распахнутое небо — парашют, на котором я парю. Беленькие облачки — клубки пыли — колесница промчалась. Солнце, как богодар. Я парю, покачиваясь на стропах лучей, на токах воздуха в этом мире, а мир парит во мне. Я радуюсь миру, как повелитель — мир зависит от меня. Я открываю глаза — он возникает, рождается, суще­ствует; закрываю — он исчезает. Как всякий раб, он ненавидит меня, своего господина, даже если очень любит. Как всякий господин, я обольщаюсь показной лаской и видимой покорностью мира.

...Софистика! А я еду к тебе на арбе. Волы, ремигая, философски-отреченно шагают, полуопустив головы.

Субстанция ощутительная, плывут они в ритме, определяемом природой и человеком. О чем они ду­мают? Есть ли у них душа? Прячутся ли в ней пятое, шестое, седьмое, восьмое, девятое и десятое изме­рения, существующие, как утверждают, сжавшимися зернышками — внутри которых огромны они и необъятны... А я лежу на теплых досках арбы, на ду­шистом, шуршащем сене и еду на трех лестницах: одна поставлена на колеса, а две другие приставле­ны к ней бортами. Оси поскрипывают во втулках, тяжело вертятся кованые колеса — четыре круга вселенной. А я думаю о тебе. Как и мир, ты сочинена мной, как и в мире, я живу в тебе. Сладко и грустно мне. Где-то ты ходишь, разговариваешь, касаешься. А здесь — лишь образ твой. Где ты реальнее? Изменяю ли я тебе с образом, образу ли с тобой? Есть ли что-нибудь постояннее непостоянства. Я закрываю глаза — мир исчезает, ты — остаешься. Пока едет арба, ты остаешься.

Лицо

Когда жизнь съеживалась вокруг человека и ему хотелось отбросить ее, как кожуру съеденного банана, он находил пожелтевший пергамент. Сказано было: «Рассвет встретишь в Пути. Ступив на тропу Пути, увидишь многое и услышишь все. Прежняя жизнь истекла. Оставляя ее, сохрани надежду, но имя свое позабудь. Трижды умрешь, прежде чем увидишь Лицо».

Люди шли по Пути, указанному в пергаменте. Он вел через море, горы и три пустыни. Странное начи­налось уже на корабле немых, где никто не разгова­ривал. Ночью открывалась каюта, и черная тень набрасывалась на свою жертву. Если пилигрима уби­вали, тело его выбрасывалось за борт. Если побеж­дал пилигрим, его высаживали на берег. Далеко не все были настороже и умели блистательно владеть ножом. Но иные догадывались петь и играть для ко­манды — завороженные матросы слушали день и ночь. Паруса сами принимали нужное положение.

Путник сходил на берег, и тропа вела его в горы. Случались обвалы, и лишь уцелевший, самый ос­мотрительный или самый неосторожный, продол­жал путь. В пустыне кто-то дырявил мешки с водой, и путник умирал от жажды. Иногда налетали воинственные кочевники и уводили растерявшегося в рабство.

Это действовала стража Лица. Как сторожевой пес, она кусала и отступала, кусала и отступала. Самые бесстрашные, самые беспомощные, самые настой­чивые, самые верящие достигали третьей пустыни, среди которой высился гористый островок. Всегда к нему подходил только один человек.

Еще издалека путник начинал видеть Лицо. Сна­чала оно, огромное, казалось ему высеченным из камня, как у Сфинкса. Глаза были полуприкрыты, словно Лицо дремало. Но чем ближе подходил чело­век, тем быстрее оно оживало, начинало светиться, впитывая в себя приближающуюся жизнь. Оно мгно­венно переживало ее, море страсти прокатывалось по Лицу.

Трудно было понять, чье это лицо — мужчины или женщины, не угадывался возраст, лицо постоянно менялось. Мысли бороздили чело, уста улыбались и рас­цветали, слезы выкатывались из-под полуприкрытых век, гримасы радости и боли искажали Лицо.