Я все прощу, приходи. Знаю — мучаешься, так уж случилось, легкое застолье, музыка, продолжительный поцелуй, минута забвения. Я далеко, а здесь, как говорят подростки, полный «кайф». Да и в конце концов, ты — моя собственность, что ли? Сама себе личность, не так ли? Ты — это ты, а твои поступки нечто иное, других они не касаются. Твой собственный мир. Женщину надо принимать такой, как она есть, а не такой, как ты ее придумал.
Ты приходи, жизнь моя, слышишь? Ты же знаешь — таких, как я, больше нет. Я хвастаю? Знаю цену и тебе и себе. Мы стоим друг друга. Если я стану на одной стороне земного шара и скажу: люблю, — ты услышишь, даже если будешь стоять на другой его стороне. Лишь мой голос проникает в самые тайные тайники твоего сердца.
Ты огорчаешься, что мне приходится страдать? Говорят, страдание очищает. Шучу. Где там! Страдание заставляет болезненно напрягать воображение, утомляет и отдаляет. Да и я тебя уже перестрадал, выстрадал.
Я все прощу, приходи. Да и что прощать, собственно, — я не духовник, чтобы отпускать тебе грехи. Нет, нет, какие там грехи, это просто к слову. Приходи, я возьму твои руки в свои, и мы забудем обо всем на свете. Придет ведь время, и все забудут нас, когда-нибудь да мы умрем. Нелепо, не правда ли? Все терзания твои умрут, все мои надежды. Лишь тени наши останутся, да радость нашего свидания станет частью второй атмосферы земли — атмосферы чувства.
Мы исчезнем, любовь моя. А может, любовь наша не даст нам раствориться в мировом океане небытия, и души наши уплывут по нему, взявшись за руки? А ты говоришь — Наташа Ростова, Курагин. неожиданное ослепление. Бог с ним. Лучше было бы для меня, если бы оно было ожиданным? Случилась у тебя радостная минута, разве беда, что оказалась она случайной?
Зачем же Пушкин писал своей жене: «...Гляделась ли ты в зеркало, и уверилась ли ты, что с твоим лицом ничего сравнить нельзя на свете, — а душу твою люблю я еще более твоего лица». «Да, — скажешь ты, — но сначала все-таки полюбил он лицо…»
Я все прощу, приходи. Скольких ты целовала, скольких я целовал... — что же, займемся теперь бухгалтерией своих увлечений? Возьмем счеты и давай гонять костяшки черные и белые туда-сюда? Падет равное число — и квиты? А если у тебя больше — что тогда? Разлука, обида навсегда? Глупая, мы могли и не встретиться, умчаться в разные стороны, как скорые поезда. Но ведь зажглась во Вселенной еще одна звезда.
Из жизни манекенов
Манекен решил подразмяться и сошел с витрины. Был он довольно славно подрисован и одет во вполне приличный костюм. Из верхнего 6окоового кармашка торчал уголок беленького платочка.А ты в это время ссорилась со мной и упрекала, что не везу тебя в Татры или хотя бы в Кижи; да не научился до сих пор кататься на водных лыжах; и бардом давно бы мог стать; и пора записаться нам в конноспортивную секцию или хотя бы в моржи; а уж о том, что одеваюсь абы как и дарю тебе одни пустяшные цветы, что уж говорить... И ты была пра-ва, потому что больше всего на свете я любил думать о смысле жизни.
Решив, что пора показать мне, как многие увлекаются твоей красотой, ты огляделась и, заметив чинно шествующего манекена, состроила ему глазки. Манекену твоя игра осталась непонятной, но он обратил внимание на стройный силуэт и подумал, что в витрине ты могла бы выгодно его оттенять. И он пригласил:
— Девушка, может прогуляемся...
И поплыл, неся на своем полусогнутом локте твою руку.
— Ну и стальные же мышцы, — с восхищением думала ты.
Я смотрел им вслед, размышляя: конечно, куда мне. Фигура у него дай боже, костюм — закачаешься, и сам весь красавчик, как нарисованный.
Чем дальше они уходили, тем больше я самоуничижался, вся моя биография казалась мне ничтожной и тебя недостойной. Потому я повернулся и одиноко побрел по улице, ускользающей ото дня в сумерки.
А манекен меж тем вел светский разговор.
— Когда стоишь перед людьми долго-долго, они на тебя глазеют, а ты хоть бы хны, перестаешь их замечать!
Наблюдение это показалось тебе не лишенным оригинальности.
— А если к тому же на вас костюм с иголочки — вы и вовсе чувствуете себя на высоте.
И он любовно оглядел свой серый в искорку костюм...
Тут ты оглянулась и, заметив, что я ухожу, забеспокоилась.
— Многое еще от позы зависит, от подсветки... Но ты уже не слушала и спешила вслед за мной.
— Э, нет, голубушка, хватит с меня водных лыж и альпинистских ботинок, — решил я и поддал ходу. Но спрятаться было негде. И тут увидел я витрину с вакантным местом. — А была не была! — влез в витрину и принял деревянную позу. Ты пробежала мимо, лишь мельком взглянув на меня: дальнее удивление вспыхнуло в твоем взоре и тут же погасло.
Вскоре заявился и манекен. Заметив, что место его занято и не умея рассуждать, он двинулся за тобой.
...Теперь, когда вы оба подходите к витрине, чаще всего повторяется один и тот же диалог.
— Дорогой, — говоришь ты, капризно разглядывая костюм на мне, — давай и тебе такой же присмотрим...
Манекен не возражает, он любит новые костюмы. В следующий раз предлагает он:
