Чувства, мир которых я открыл для себя совсем недавно… Они словно цвета, словно запахи или звуки. Можно жить в черно-белом мире, можно не чувствовать никаких запахов – ни плохих, ни хороших; но стоит один раз окунуться в мир, где все это существует, – и ты уже не понимаешь, как раньше мог прожить без всего этого.
Я жил в мире без чувств всю свою сознательную жизнь, так уж получилось. Мне не было от этого плохо, даже грустно и то не было. Все чувства у меня сублимировались в науку. Нужна была настоящая катастрофа, хорошая встряска, чтобы я увидел и понял, что живу не так, как следует. И катастрофа произошла.
Мне иногда казалось, что я довольно легко перенес предательство своей бывшей жены, а это было именно предательство в полном смысле этого слова. Возможно, все дело в том, что материальная сторона всегда была для меня не особо важна, а в духовном отношении мы никогда не были с ней близки. Я лишь с удивлением отметил, что все, что привязывало ко мне мою бывшую супругу, – это мое положение в обществе, мой статус… и только. Умом я понимал, что это, в общем-то, нормально. Женщина ориентирована на создание семьи, поэтому инстинктивно выбирает надежного мужчину, максимально реализовавшегося, и именно это в нем и ценит. Но в Хоулленде мне внезапно открылся совсем другой мир, в котором этот довод разума, эти реакции инстинкта уже не казались такими уж бесспорными.
И тем не менее ненависти к своей бывшей супруге я никогда не испытывал. Наверное, ненависть такого рода рождается от других сильных чувств и страстей, например, любви, а у меня, как я уже говорил, не было никаких чувств. Была лишь их имитация, обычная словесная мишура, ничем не подкрепленная, не имеющая внутри стержня в виде настоящего, сильного чувства.
Но, кроме жены, был в этой истории еще один человек, к которому у меня было совершенно другое отношение. Как ни странно, его ценность для себя я понял, лишь потеряв его. Мой сын, на которого я практически не обращал внимания, когда жил в семье, внезапно стал причиной острой тоски, время от времени фантомной болью охватывавшей меня. Мой сын, которого я почти не знал и по которому отчаянно скучал…
Нет, я ехал сейчас вовсе не для того, чтобы заглушить эту тоску. Я сам, если честно, не знал, зачем должен увидеть Джереми, но в том, что должен увидеть его, был практически уверен. И никаких догадок по этому поводу я делать не хочу.
…Я дождался конца занятий, сидя в машине напротив крыльца колледжа. Отчего-то мне не хотелось заходить в школу, прерывать урок, чтобы увидеть сына. Пусть все будет так, как должно быть. Я лишь уточнил по телефону, присутствует ли Джереми на занятиях, убедился, что присутствует, и, пресекая дальнейшие расспросы, вежливо поблагодарил и принялся ждать. Ожидание показалось мне мучительно долгим, хотя едва превышало три четверти часа.
Наконец занятия закончились, и я увидел, как расходятся ученики. Тех, кто помладше, забирали родители или гувернантки, ученики постарше разбегались сами. Кто-то уезжал на машине, кто-то шел на остановку школьного автобуса, а еще кто-то, вероятно, из живущих рядом, просто уходил пешком. Наконец, сердце мое мягко, но болезненно сжалось – этот мальчик ничем не отличался от других своих сверстников, кроме одного – он был моим сыном.
Я подождал, пока он поравняется с машиной, и открыл дверцу.
– Джереми… – я не знал, что говорить. Все слова застыли у меня на языке. Зачем я вообще здесь? Что мне нужно от моего сына, которого я так давно не видел, что я могу дать ему?
Он обернулся. За прошедшее время он стал как-то старше, серьезнее. Мне показалось, что он немножко не такой, как его сверстники.
Джереми взглянул на меня. На его лице буквально на моих глазах сменилась целая палитра чувств. И там не было того чувства, которое я ожидал – радости, наверное.
Я сам был виноват в этом. Не знаю почему, не знаю чем, но я был виноват и с этой виной живу и по сей день. Рана остается раной, даже если ее зашьют в самом лучшем госпитале самые лучшие хирурги. Есть никогда не заживающие раны, и не только в физическом смысле. Душевные раны гораздо хуже поддаются исцелению. Это был именно такой случай. Есть вещи, которые невозможно исправить, как ни старайся, но, принимая решения, мы об этом практически не задумываемся. Просто не можем, наверное, это не в человеческой природе.
– …знать тебя не желаю, – начало фразы Джереми я, погруженный в свои мысли, откровенно говоря, пропустил, но не думаю, что что-то упустил в ее интонации. – Ты мне никто, понял? Вали в ту дыру, откуда ты вылез!
– Но… – я чувствовал себя так, как в тот день, когда Фредди решил на кулаках объяснить мне ненужность моего пребывания в Хоулленде. – Джереми, послушай меня, пожалуйста. Я хочу…
– Лучше бы тебя вообще не было! – на глаза мальчика навернулись слезы. – Ты же мне всю жизнь переломал!
– Не я подал на развод, – сказал я глухо, отводя взгляд.
– При чем тут развод? – голос Джереми сорвался на крик. – Ты же мое позорище! Гномий король, вот как тебя называют!
– Кто? – удивился я. – Кто и где называет меня так?
