Лицо Пьера было спокойным, и я, хоть и хорошо знал его, совершенно не ожидал того, что он сказал:
– Мой источник, а он, повторяю, вполне надежен, говорит, что по нам четверым принято особое решение.
Мы втроем недоуменно уставились на него.
– Нас приказано ликвидировать. То есть в плен не брать. Им совершенно не нужен еще один Милошевич, пусть и четырехфутовый.
Сначала все во мне буквально замерло от страха. Страх сковал мою душу: она оцепенела от одной только мысли о том, что с Ариэль что-то может случиться.
– Почему Ариэль? – спросил я глухо.
– То есть остальные кандидатуры, Фокс, по-вашему, вполне заслуживают… – хмуро начал Блейк.
– Потому что именно мы можем убедительно доказать, что переворот в Хоулленде – не необходимость, а преступление, – ответил Пьер.
Но меня это не удовлетворило. Я почувствовал, как страх в моей душе уступает место другому чувству. Говоря образно, ледяные оковы страха обращались в пар от огненного дыхания гнева. К моей голове горячей волной прихлынула кровь. Мне стало жарко, как в сауне, я даже расстегнул ворот рубахи.
Они не должны были даже упоминать имени Ариэль! Теперь эти «дельты» в моем представлении перестали быть людьми, существами одного со мной вида. Они превратились в чудовищ, столь же чуждых и омерзительных, как Чужие Ридли Скотта.
Я совершенно не запомнил, что происходило дальше. Все плыло, словно в тумане. Я с чем-то соглашался, но мысленно я был не здесь, а в наполненном разрядами молний мире гнева и ненависти. Как ни странно, заметил это только Пьер.
– Как-то вы, мой друг, приуныли, – сказал он, когда совещание окончилось. – Полноте, a la guere comme a la guere.
Я хотел было резко возразить, что ему легко говорить, ведь не его женщину приговорили к смерти, но вовремя одернул себя. Во-первых, Пьер и сам был в расстрельном списке, а во-вторых, не думаю, что Барбаре было бы легче, останься она в живых после его смерти. Уж очень настоящими и сильными были их чувства друг к другу.
А Пьер лукаво прищурился:
– Держу пари, что добрый доктор пылает жаждой мести и уже обдумывает, какое из его лекарств позволит пациентам подольше помучиться перед некрасивой смертью. Ну что – угадал?
– Станете меня отговаривать, гуманист несчастный? – ощетинился я. – Разумеется, обдумываю, и еще как обдумываю.
– Отговаривать? Да ни боже мой, – ухмыльнулся он. – Кто, я гуманист? Я больше перебил народу, чем вы лабораторных крыс. Это раз. А во-вторых…
Его глаза, всегда безмятежные, как небо в солнечный летний полдень, внезапно ожили и заблестели, как пламя вулкана.
– А во-вторых, я вас очень хорошо понимаю, сэр. И очень надеюсь, что вы придумаете что-то такое, отчего у наших врагов… – и далее он описал нечто физиологическое, но не столь приятное и приличное, чтобы обсуждать эту тему на светском рауте.
И я заулыбался. Никогда не был жестоким человеком, но тут, наверно, и ангел бы озверел. И очень хорошо, что кто-то понимал мои чувства.
Как говорил Пьер, a la guere comme a la guere, поэтому, вернувшись в брох, я с головой ушел в реализацию созревшего у меня замысла. О сути его я не сказал никому, даже Ариэль. Зря, наверно… Следующие несколько дней прошли как в горячке – народное ополчение готовилось к встрече непрошеных гостей, а наша компания карбонариев ежедневно устраивала военные советы, решая, как наиболее эффективно и с наименьшими потерями отразить коварное нападение. Я в этих прениях принимал мало участия и лишь перед самым Самайном созвонился с Бельмондо, Коннингтоном и Бартом и попросил их забежать ко мне в гости. Когда мои друзья появились, я почти торжественно подвел их к кушетке, на которой некогда лежала Барбара после ее безумной выходки. Теперь на ней было выложено четыре одинаковых предмета, весьма напоминающих электрические фонарики. Собственно, у них был корпус большого китайского фонаря, изнутри экранированный синтетическим эквивалентом того самого риголита, который удерживал излучение ариэлия в шахте.
– Каждому по одному, – сказал я, – налетай, разбирай.
– И что это за чудо военной техники? – поинтересовался Барт.
– Названия у него пока нет, – ответил я. – Это наше вундерваффе против отряда «Дельта».
– Вот эти четыре китайских электрофонарика? – недоверчиво произнес Бенджен. Вместо ответа я взял один из девайсов, навел на клетку с очередным кроликом (вот и еще один привет беззаветным защитникам животных!) и нажал кнопку.
Кто-то присвистнул.
– Не свистите, денег не будет, – весело сказал Пьер. – Портативный уменьшитель?
Я кивнул, Пьер довольно кивнул в ответ:
– Забираю свои слова назад, док. Добро пожаловать в Лигу гуманистов.
Он взял один из фонариков и покрутил его в руке:
– Как далеко он бьет?
– Метров на пятьдесят, – сказал я. – Сами понимаете, мне негде было узнать его дальнобойность, я из броха теперь не выхожу. Но за полсотни метров ручаюсь. Мертвая зона – три метра. Точнее, если противник находится ближе, он уменьшится не весь, и этого стоит избегать. Кроме того, вы, Пьер, должны быть осторожны с этой штуковиной – самострел для вас чрезвычайно опасен.
