— Я, — говорит, — Олимпийский, режиссёр, слыхал?
— Не слыхал, — говорю.
— Загадочная, брат, штука — жизнь, все в ней смешано-перемешано. Попробуй в разнообразии лиц и племен поймать единственное, неповторимое, самобытное, понимаешь?
Я хотел ответить, что нет, не понимаю, да треска застряла, не провернешь. Он опять:
— Сколько населенных пунктов обошел, объехал, облетел! Какую уймищу денег ухлопал! Ни один нормальный человек не поверит! И вот! — Он стукнул меня по лопаткам, я чуть костью не подавился. — Обнаружил, открыл! Вытянуть типаж из гущи, творить по принципу «Улица — экран» — вот путь к удаче! — Он снова стукнул меня по лопаткам, но я уже кость проглотил. — Будешь сниматься! В кино!
— Но у меня, — говорю, — это самое… вроде нет признаков. И зуба, вот, спереди, нету.
— Ерунда. И вообще не залезай в дебри. Завтра начнем.
Назавтра я стал сниматься в художественном фильме.
Вечером прибежал парень. Типажи мы с ним — две слезы из одного глаза!
— Будь другом, — просит, — уступи свою роль, я артист, ВГИК окончил, киноинститут, понимаешь?
Мне даже жалко его стало, киноинститут окончил… Ну, да не мое это дело — залезать в дебри.
— Хорош рассказ, хорош, ничего не скажешь! — восторгался Редактор. — Правильно, так и надо — невзирая на лица! Истина превыше всего! Да, бывает, к сожалению, бывает: взберется наверх и, как кот — заелся и мышей не ловит, прямых своих обязанностей не выполняет. Есть еще слабости у людей, есть. И написал ты здорово, убедительно написал, вызывает у читателя соответствующую реакцию. Одним словом, не в бровь, а в глаз!
— В каком номере дадите, в этом или в следующем? — спросил довольный Автор.
— Дадим, дадим, обязательно дадим. Только вот что: герой твоей сатиры начальник главка, так? Считаешь, он виноват? По-моему, если бы заместитель вовремя указал ему на ошибки, — ведь со стороны виднее, — тот бы, безусловно, их исправил. А? Как думаешь? Больше того, если бы он сделал это профилактически, в порядке предупреждения, тот бы вовсе их не допустил. Ты не думай, я не собираюсь стеснять твое творчество, втискивать его в какие-то рамки, я просто мыслю вслух. И делаю вывод: виноват заместитель! Но можно ли и с него требовать, чтобы за всем уследил, ведь это же главк — целый главк! — представляешь? Твое дело, конечно, согласиться со мной или не согласиться, я своего мнения не навязываю, я только иду по линии чистой логики. Итак, следует ли обрушиваться на этих двух лиц? Вряд ли, мой друг, вряд ли. Если хочешь знать, завотделами ближе к народу, к массе, ко всякого рода деталям. Вот кого ты должен бичевать в своей сатире! Да что завотделами! Рядовые сотрудники, технический персонал — вот кто знает учреждение до мельчайших винтиков. Поговори-ка с вахтером — он тебе такую философию выдаст, все по косточкам разберет, все дела, весь персональный состав. Вот про него и пиши, — знал, мол, да молчал! Это и будет та правда, в которой нуждается сатира! Сразу и тиснем.
Возмущенный Автор покинул редакцию.
Придя домой, он написал сатиру на вахтера
Я решил стать композитором. Почему композитором? Ну, мало ли. Одному хочется — маляром, другому — композитором. По потребности. И вообще это модно.
С чего я начал?
Систематически, ежедневно, чуть не ежечасно стал являться в Союз композиторов.
Вначале диалог обо мне был такой:
— Этот, нестриженый, он кто?
— А бес его знает, так, околачивается.
— Написал что-нибудь?
— Кой черт!
Через некоторый отрезок времени:
— Не знаете, кто это, вот, нестриженый?
— А! Написал, говорит, что-то такое.
— Не слыхали, ничего?
— Да нет, не слыхал.
А земля крутится, крутится…
— Смотрите, вот идёт этот, нестриженый. Вот, с председателем говорит. Они что, друзья?
— Видимо. И я с ним немного знаком. Говорит — ораторию заканчивает, кантату начал, над сюитой работает, ну и песни, само собой.
— М-да, а я, признаться, не знал.
— Отстаете от жизни. Нарождаются таланты, нарождаются, ничего не поделаешь.
Теперь уже можно было о других высказываться. И я высказывался. Доброжелательно. По-дружески.
Я уже состою в Союзе композиторов. Правда, музыкальные планы пока не реализовал, поскольку вхожу в состав ряда комиссий и в наиважнейшую из них — по распределению средств музфонда. Но убежден: если возьмусь — моя симфония будет не хуже других, а может, и получше. В нашем деле главное — не робеть, смелость — города берет, а музыку и подавно!
Я сидел в сквере и читал книгу. Рядом со мной опустился на скамью мужчина спортивного типа.
— Поэзию читаете? — усмехнулся он. — Завидуете, небось: «Поэт, поэт»! Попробовали бы, что это такое!
— Ну, знаете, — улыбнулся я, — это дар…
— Дар, а как же! Тем более надо ценить! А я вот обращался и в Союз писателей, и в Союз композиторов насчёт творческой командировки. Отказали!
— Простите, — сказал я робко, — ваша фамилия…
— Шпиц!
— К сожалению, не знаком с вашим творчеством…
Он смерил меня высокомерным взглядом.
— Я текстовик. В прошлом году написал текст песни: