Однажды в свой «игровой час» Эми села и сочинила этот важнейший документ со всем тщанием, на какое была способна, с некоторой помощью Эстер в том, что касалось определённых юридических терминов, и после того, как добросердечная француженка подписала под ним своё имя, Эми, почувствовав, что на душе у неё стало легче, убрала его не очень далеко, чтобы показать Лори, которого ей хотелось взять вторым свидетелем. День был дождливый, и она отправилась развлекаться в одну из самых просторных комнат, взяв с собою – для компании – Полли. В комнате этой стоял большой гардероб, полный старомодных нарядов, с которыми Эстер позволяла девочке играть, и это стало её любимым развлечением: она наряжалась в выцветшую парчу и торжественно прогуливалась туда-сюда перед высоким зеркалом, совершая величавые реверансы и волоча за собою шлейф платья с шуршанием, восхищавшим её слух. Она была так поглощена этим занятием, что не услышала, как позвонил Лори, не увидела его лица, когда он заглянул в приоткрытую дверь комнаты. Она продолжала прогуливаться взад-вперёд с серьёзным видом, кокетливо помахивая веером и гордо вскидывая голову, на которой красовалась огромная розовая шляпа-тюрбан, невообразимо контрастировавшая с голубой парчою платья и жёлтой стёганой нижней юбкой. Эми приходилось ступать осторожно, так как она была в туфлях на высоких каблуках, и как Лори потом рассказывал Джо, зрелище ему представилось весьма комическое: Эми семенила по комнате в своём развесёлом наряде, а Полли, пытаясь ей подражать, бочком семенил следом за нею и подпрыгивал изо всех сил, время от времени останавливаясь, чтобы захохотать или выкрикнуть: «Р-разве мы не пр-рекр-расны? Пр-роваливай, ты, пугало! Пр-ридержи язык! Ха! Ха! Ха! Поцелуй меня, милочка!»
С трудом удержавшись, чтобы не прыснуть со смеху, – ведь он мог бы оскорбить её величество! – Лори постучал в дверь и был милостиво принят.
– Садитесь и отдыхайте, пока я уберу на место эти вещи, а потом я хочу посоветоваться с вами об очень серьёзном деле, – сказала Эми, продемонстрировав Лори свой роскошный наряд и загнав Полли в дальний угол. – Эта птица – самое тяжкое испытание в моей жизни, – продолжала она, стягивая с головы розовый холм, в то время как Лори усаживался верхом на стул. – Вчера, когда тётушка Марч спала, а я старалась сидеть тихонько, как мышка, Полли как завизжит в своей клетке, как начнёт крыльями хлопать, ну, я пошла его выпустить, а там – огромный паук. Я его выкинула из клетки, он быстро заполз под книжный шкаф. Полли зашагал за ним, наклонился, заглянул под шкаф и сказал забавно, как он всегда говорит, и даже одним глазом мне подмигнул: «Выходи пр-ройтись, моя милочка». Я не выдержала и рассмеялась, а Полли стал ругаться, и тётушка Марч проснулась и выбранила нас обоих.
– И что же, паук принял приглашение старого хлыща? – спросил Лори, зевая.
– Да, он выполз, а Полли удрал, перепугавшись до смерти, и вскарабкался на тётушкино кресло, крича: «Лови! Лови! Лови её!», а я гонялась за пауком.
– Вр-ранье! Ой-ой-ой! – закричал попугай и, подскочив к Лори, принялся клевать носки его башмаков.
– Будь ты моим, я бы тебе шею свернул, ты, старая ворона! – воскликнул Лори, грозя кулаком попугаю, который склонил голову набок и мрачно прокаркал: «Аллилуй! Благо твоим запонкам, миляга!»
– Ну вот. Я готова, – сказала Эми, закрыв гардероб и доставая листок бумаги из кармана. – Мне хочется, чтобы вы это, пожалуйста, прочитали и сказали, законно ли оно и правильно или нет. Я почувствовала, что нужно его написать, потому что жизнь такая непрочная, а я не хочу никаких недобрых чувств над моей могильной плитой.
Лори закусил губу и, слегка отворотясь от печальной просительницы, прочёл следующий документ с достойной похвалы серьёзностью, если принять в расчет орфографию написанного:
МОЯ ПОСЛЕДНЯЯ ВОЛЯ И ЗАВИЩАНИЕ
Я, Эми Кёртис Марч, будучи в моём здравом уме, собираюсь отдать и завищать всё моё земное имусчество – viz.[90] – т. е. – именно
Моему отцу, мои лучшие картины, этюды, карты и произвидения искусства, включая рамы. Так же мои $100, в полное распорижение.
Моей матери, всю мою одежду, кроме голубого передника с карманами – так же мой портрет, и мою медаль, с большой любовью.
Моей дорогой сестре Маргарет, я даю моё беризовое кольцо (если я его получу), так же мою зелёную шкатулку с голубями на ней, так же кусок моих настоящих кружев ей на шею, и мой набросок её портрета как память об «её малышке».
Джо я оставляю мою нагрудную брош, ту, что залипили сургучом, так же мою бронзовую чернильницу – она сама от неё крышку потеряла – и самого любимого гипсового кролика, потому что я прошу простить что сожгла её сказку.
Бет (если она меня пережывет) я даю мои куклы и маленький комодик. мой веер, мои полотняные воротнички и мои новые тапочки если сможет их носить когда будет худая после болезни. И ещё я при сём оставляю ей мои сожеления что раньше смеялась над старой Джоанной.
