— А вот тут ты, брат, сильно ошибаешься, по крайней мере насчет меня. — Голос бомжа был удивительно спокойным, а взгляд казался умиротворенным и отрешенным. — Я просто бреду по земле. Никогда ничего ни у кого не прошу. Да, пропитание часто приходится добывать на помойках.
Иногда помогаю — например, старушке какой-нибудь починю забор или печь. Но и в этом случае ничего не прошу за труды. Воздаст чем — спасибо, а нет — и не надо, дальше продолжу свой путь.
В этот момент из окон одного из корпусов донеслась музыка. Не из радио или проигрывателя. Она полилась из-под клавиш неведомого пианиста. Даже я, лишенный музыкального слуха, мгновенно ее узнал. Тихий, солнечный парк заполнялся «Лунной сонатой».
Лицо садовника озарилось недоброй усмешкой.
— Ну хорошо, а если помоек не найдешь, или пусты они будут, и не воздаст тебе никто за твои труды, что делать будешь?
— Ничего, умру. Но просить у людей никогда не стану.
— Это почему же?
— Слишком хорошо знаю им цену.
Садовник не ожидал такого ответа и явно был сбит с толку.
— Значит, так просто бредешь по земле, без семьи, без друзей, без привязанностей?
— Точно, брат, подметил. Хотя одна привязанность у меня есть. Это больше чем привязанность. Она вмещает в себя все: и жену, и детей, и друзей. Имя ей — одиночество. Нет ничего слаще, чем ни от кого не зависеть, никому не принадлежать, никем не командовать, никому не подчиняться.
Каждое слово бомжа глубоко западало в душу. Мне эти слова почему-то казались сродни прекрасным звукам, которые не переставая лились из открытого окна и являли собой само совершенство — бессмертную мелодию Бетховенской «Лунной сонаты».
Садовник молчал. А бомж подхватил холщовый мешок со своими нехитрыми пожитками и начал медленно подниматься, намереваясь продолжить свой бесконечный путь.
И тут, доселе молчавший, я спросил у него:
— А в Бога вы веруете?
— Только в Него и верую. Он — единственная истина во Вселенной. Все остальное — преходящая суета.
Насквозь прокаленный солнцем человек побрел в сторону моря и гор.
Он стоял на кафедре, смотрел на аудиторию и ничего не видел. Все такие знакомые лица сливались в размытую массу. Ему казалось, что он смотрит в упор на солнечный диск. Рука сжимала карандаш, однако он не чувствовал его грани, не услышал и хруст ломаемого дерева, не ощутил и боли от вонзившихся обломков.
«Неужели это конец? Они еще ничего не знают, но мне-то уже все известно. Все? Борьба невозможна? Неужто я исчерпал все ресурсы? Может быть, еще один рывок в Москву?»
Лица напротив по-прежнему представляли собой едва различимую, размытую массу. Валентин чувствовал себя совершенно беспомощным.
В середине девяностых он поверил в необратимость капиталистических изменений и решил осуществить свою мечту. Мечту, которую он лелеял еще со студенческих времен, которая терзала его всю сознательную жизнь, но до поры казалась совершенно фантастической и нереальной.
Валентин по профессии был биологом. Работал в обычном НИИ экспериментатором. Ученым оказался неплохим, а может быть, средним, кто его разберет — таких, как он, вокруг было много. И дело даже не в конкретной специальности. В принципе он мог быть и физиком, и химиком, да хоть филологом. Не это было главным.
Определяющим являлось то, что Валентин всегда, может быть, с детского сада, мечтал преподавать. Учить других, неважно чему — именно этот процесс захватывал и полностью поглощал его. Валентину нравилось смотреть на лица слушателей с полуоткрытыми ртами, когда он чувствовал, что сказанное им проникает в их сознание и начинает искренне интересовать. И еще одна мечта будоражила его сознание. Ею он никогда и ни с кем не делился. По вечерам, лежа на диване, он начинал грезить, как его маленький институт постепенно разрастается, как слава о нем разносится не только по всей России, но и по всему миру. И в конце концов он становится создателем и ректором учебного заведения, оставляющего позади себя и Кембридж, и Оксфорд.
В Москве над бедным Валентином откровенно издевались. На его вопрос:
— А что же мне делать? У меня к выпуску подошел пятый курс, я же обещал и студентам, и их родителям, что они получат полноценный диплом. Я не могу всех обмануть.
— Можешь, щелкопёр, еще как можешь, — взъярилась розовощекая, средних лет чиновница от образования, — раньше думать было надо! Ты что, вообразил, что мы будем терпеть маленькие вузики, где черт-те чему учат, лишь бы грести капусту? Не выйдет, дорогой товарищ! Я таких как ты, насквозь вижу.
— Простите, но я ничего не греб, у меня все по-честному, и налоги плачу вовремя. Кроме того…
— Молчать! А ты знаешь, профессоришко, сколько на тебя доносов и жалоб поступило?
— Доносов, на меня?! Не может быть!
Инспекторша быстро открыла ящик стола, достала толстую папку бумаг и швырнула ее в сторону опешившего Валентина.
— Читай, академик, там многие с подписями, глядишь — знакомых встретишь, — хохотнула чиновница.
