— Давайте, устроим кукольный театр! — предложил он им. — Когда я был маленьким, мне подарили такой театр в день рождения. Но тот был крохотный, а мы смастерим большой, так чтобы все можно было представлять как в настоящем театре: войну, бурю на море, кораблекрушение!
— Если бы мышка была жива, я бы ее приучил, она бы играла на сцене! — печально сказал Тобин.
— Мышка одна, а у нас будет много актеров, целая труппа, — возразил Чарли.
Совсем не актеры, а куклы. Куклы картонные, а мышка была живая, — твердил Тобин.
— Ничего что картонные, — уговаривал его Чарли. — Ты будешь их дергать за веревочку, они будут двигаться, а я буду говорить за них разными голосами. Можно даже сделать так, как будто они поют и танцуют.
Мышку я бы тоже непременно выучил танцевать. Она была такая способная! — тяжело вздохнул Тобин.
— Он все свое!.. — вмешался один из старших мальчиков. Его звали Беверлеем. — Ты отлично придумал, Диккенс! Устроим театр. Ты сочинишь пьеску, а я напишу декорации. Я умею. У меня дома большой ящик с красками. Я принесу ящик в школу, вы все увидите, как я буду работать. У меня палитра и кисти, как у настоящих художников.
Новая затея всем понравилась. Мальчики с увлечением принялись за работу.
Театр вышел совсем как настоящий. С кулисами. Занавес поднимался и опускался. На сцене солнце и луна всходили и заходили. Беверлей написал роскошные декорации.
Директор пронюхал, что Диккенс со своими товарищами устраивает театр, но, к удивлению мальчиков, не рассердился. Он разрешил им представление и велел пригласить на него учителей и родителей.
Спектакль удался чудесно. Директор велел зажечь большие люстры в зале, а служителю Филю одеться по-праздничному и для порядка стать у дверей. Филь стоял молча, угрюмо, точно на кого-то сердился.
— Засмейся, Филь! Право засмейся! — говорили мальчики, пробегая мимо. Но угрюмого Филя никто не мог рассмешить. Это был самый мрачный и неразговорчивый человек на свете. Все мальчики были уверены, что у Филя прошлое темное, что он сделал что-то дурное. Директор про это знает и держит Филя в школе насильно, Филь боится уйти: директор его выдаст.
Наконец публика собралась. Директор, учителя, родные заняли места в первом ряду. Занавес поднялся, представление началось. Чарли с Беверлеем спрятались за театром, так что публика не могла их видеть. Чарли говорил за кукол разными голосами, а Беверлей двигал кукол и менял декорации. У него много было дела, ему помогал Тобин.
Пьеса называлась «Пожар на мельнице». В последнем действии был народный праздник. Мальчики устроили за сценой фейерверк, зажгли бенгальские огни. Огни рассыпались крупными звездами, красными, синими, фиолетовыми, зелеными. От фейерверка в зале сцена озарилась заревом. Мельница как будто загорелась. Беверлей незаметно дернул ее за веревочку, мельница распалась на куски. Весь зал наполнился дымом, а за сценой поднялся шум и грохот. Тут уж и публика не утерпела, мальчики вскочили со своих мест и принялись кричать, шуметь, стучать.
И вдруг все стихло. В дверях грозно стоял огромный человек в мундире с блестящими пуговицами. Мальчики замерли от ужаса. Полиция! Их сейчас поведут в тюрьму!
Но полицейский, привлеченный с улицы необыкновенным шумом, увидев кукольный театр, засмеялся. Он смеялся громко, добродушно.
Тут из-за театра выскочил Тобин и сказал, что представление кончено.
— Сочинителя Диккенса! — завопила публика.
— Браво! Браво!
— Декоратора Беверлея!
— Браво! браво!
Мальчики стучали ногами и оглушительно хлопали в ладони.
— Диккенс и Беверлей! Браво, браво!
Беверлей кланялся, Чарли кланялся, молодой учитель весело потирал руки, старенький учитель танцев подпрыгивал и заливался смехом, учитель истории хихикал, забыв про все свои болезни, учитель французского языка улыбался, даже на мрачном, одеревенелом лице служителя Филя медленно появилась и застыла усмешка.
Получив наследство, Джон Диккенс зажил широко и весело.
Наследства хватило не надолго. Лавочники снова перестали отпускать Диккенсам провизию. Снова мистрисс Диккенс не спала по ночам от тревожных дум и забот. Нечем стало платить в школу за Чарли.
У Диккенсов бывал в гостях благообразный седой старичок. Его звали Эдуардом Блэкмором. Он был стряпчим, хлопотал по судебным делам и держал контору в Грэйском подворье. Блэкмору очень нравился Чарли. Он разговаривал с Чарли точно со взрослым.
— Какой у вас начитанный и развитой мальчик, — сказал он Джону Диккенсу. — Где он получил такое блестящее воспитание? В школе он ведь учится недавно?
— Не знаю, право! — ответил Джон Диккенс, насвистывая песенку и вертя набалдашником трости. — По правде сказать, он сам себя воспитал.
— Пора его взять из школы — вмешалась в разговор мистрисс Диккенс.