Воспаленные глазки Одума подобрели, он, пошатываясь, шагнул к дочери, губы у него слюняво тряслись от жалости к себе, и от одного их вида Хили стало не по себе – никогда ему еще не было так тошно.
– Все слышали? Все слышали, что сказала эта девчушка? Ну-ка, поди сюда, обними папку, – сказал он, утирая слезу костяшками пальцев.
Лашарон поддернула младенца на костлявом бедре и медленно поплелась к отцу. Хили с отвращением и испугом заметил, как по-собственнически тот ее обнял и как безучастно она ему покорилась, будто жалкая старая собака, которую погладил хозяин.
– Эта девчушка папку любит, правда ведь? – со слезами на глазах он прижал ее к груди.
Хили с облегчением увидел, как Реверс и Дэнни Рэтлифф с презрением закатили глаза – видимо, тоже не находя ничего приятного в том, что Одум так рассопливился.
– Она знает, что папка у нее нисчий! Не будет у нее ни игрушек, ни конфет, ни нарядных одежек.
– А что, должны быть? – резко спросил Фариш.
Одум, пьянея от звуков собственного волоса, с трудом обернулся, наморщил лоб.
– Да-да. Ты все правильно расслышал. С чего бы ей иметь все эти штучки-дрючки? С чего бы они им? У нас в детстве ничего такого не было, не было ведь?
Мало-помалу лицо Одума просияло от изумления.
– Нет, брат! – радостно заорал он.
– Мы что, нашей бедности стыдились, что ли? Что, боялись замарать ручки работой? А что нам хорошо, то и ей сгодится, верно?
– Еще как!
– А кто это придумал, что дети должны расти, думая, что они лучше собственных родителей? Федеральное правительство, вот кто! Как по-вашему, почему правительство сует свой нос в каждый дом – карточки раздает на питание, прививки делает, подает образование на блюдечке с голубой каемочкой? Я вам скажу почему. Они таким образом детишкам мозги промывают, учат их думать, что уж они-то достойны большего, чем их родители, учат их смотреть свысока на свой родной дом, нос задирать перед своей же плотью и кровью. Не знаю, как у вас там, а мой отец мне в жизни за просто так ничего не давал.
По всему залу послышались негромкие возгласы одобрения.
– Не-а, – сказал Одум, скорбно покачивая головой. – Мамка с папкой ничего мне не давали. Я все собственным трудом добыл. Все, что имею.
Фариш кивнул в сторону Лашарон с младенцем.
– Вот и скажи мне. С чего бы это ей положено то, чего у нас не было?
– Истинная правда! Отстань от папочки, моя сладкая, – сказал Одум дочери, которая тихонько дергала его за штанину.
– Пап, пойдем, пжалста.
– У папы тут еще дела, доченька.
– Но пап, ты велел ведь напомнить, что эти, в “Шевроле”, в шесть закрываются.
Реверс с довольно-таки напряженным радушием на лице шмыгнул к мужикам с креветколова, один из которых как раз поглядел на часы, и принялся что-то им нашептывать. Но тут Одум сунул руку в карман своих замызганных джинсов, покопался там и вытащил толстенную пачку денег – Хили столько в жизни не видал.
Этим он сразу привлек к себе всеобщее внимание. Одум швырнул пачку банкнот на стол.
– Все, что осталось от выплат по страховке, – сказал он, с пьяным благоговением кивая в сторону денег. – За эту вот самую руку. Пойду потом в “Шевроле”, заплачу этому ублюдку Рою Дайалу, у которого изо рта мятным освежителем воздуха воняет. Пришел, сволочь, забрал мою машину прямо на глазах у…
– Это их фирменный стиль, – грустно подтвердил Фариш. – Эти гады из налоговой, кредиторы, шерифовы люди. Вваливаются себе прямо в твой дом и берут, что хотят и когда захотят.
– И, – еще громче сказал Одум, – я прям щас туда пойду и ее выкуплю. Вот этими самыми деньгами.
– Хммм, это, конечно, не мое дело, но я бы на твоем месте на машину столько денег не выбрасывал.
– Чего? – агрессивно переспросил Одум, попятившись и с трудом устояв на ногах. Деньги так и остались лежать на зеленом сукне, в желтом кружке света.
Фариш взмахнул грязной лапой.
– Я о чем толкую – ты когда покупаешь машину, как говорится, не из-под прилавка, а у какого-нибудь скользкого ловчилы вроде Дайала, то не только сам Дайал тебя по кредиту обдирает как липку, так еще и государство с федеральным правительством за ним в очередь выстраиваются с протянутой рукой. Сколько раз, сколько раз я выступал против налога на продажу. Налог на продажу противоречит конституции. Я могу открыть нашу конституцию и прямо пальцем ткнуть в это самое противоречие.
– Пошли, пап, – еле слышно сказала Лашарон, продолжая храбро дергать Одума за штанину. – Пап, пжалста, пошли.
Одум сгреб деньги. Он, похоже, особо не вслушивался в то, что там говорил Фариш.
– Нет, сэр, – пыхтел он. – Он не заберет у меня то, что мое по праву! Я щас пойду прямиком в “Шевроле Дайала” и швырну ему их в лицо, – он снова шлепнул пачку денег на стол, – и я ему скажу, я скажу: “Отдавай мою машину, ты, мятная вонючка!” – Он старательно запихнул деньги обратно в правый карман джинсов, а из левого выудил четвертак. – Но сначала – вот тут у меня четыре сотни да твоих еще две, и я, пожалуй, еще разок надеру тебе жопу в “восьмерку”.
Дэнни Рэтлифф, который нервно описывал круги возле автомата с кока-колой, шумно выдохнул.
