– Ставка высокая, – бесстрастно заметил Фариш. – Я разбиваю?
– Давай, – Одум с пьяным великодушием махнул рукой.
Фариш, не меняясь в лице, вытащил из кармана большой черный бумажник, который цепочкой крепился к поясу его комбинезона. Проворными движениями, будто кассир в банке, он отсчитал шестьсот долларов двадцатками и положил их на стол.
– Это целая куча денег, мой друг, – сказал Одум.
– Друг? – грубо хохотнул Фариш. – У меня есть всего два друга. Два лучших друга, – он поднял бумажник, в котором еще оставалась толстая пачка денег, чтобы его было получше видно. – Видишь? Вот мой первый лучший друг, и он всегда со мной, в кармане. И другой мой лучший друг у меня всегда под рукой. И друг этот – револьвер двадцать второго калибра.
– Пап, – с отчаянием сказала Лашарон, еще раз потянув отца за штанину. – Ну, пжалста.
– Ты на что это тут уставился, засранец?
Хили аж подпрыгнул. Над ним навис Дэнни Рэтлифф, глаза у него горели жутким огнем.
– Ну? Отвечай, засранец, когда тебя спрашивают.
Теперь все глядели на него – Реверс, Одум, Фариш, дядьки с креветколова и даже толстяк за кассой.
Словно откуда-то издалека раздался звонкий, писклявый голосок Лашарон Одум:
– Он со мной, пап, мы с ним книжки пришли посмотреть.
– Это правда? Да?
Хили так окаменел от ужаса, что и слова не мог вымолвить – только кивнул.
– Как тебя звать? – хрипло спросил кто-то с другого конца зала. Хили обернулся и увидел, что Фариш, как сверлом, буравит его своим зрячим глазом.
– Хили Халл, – не подумав, ответил Хили и тут же с ужасом зажал рот рукой.
Фариш сухо рассмеялся.
– Ты, малец, не из трусливых, как я погляжу, – сказал он, натирая кончик кия куском голубого мела, по-прежнему не сводя глаза с Хили. – Но если тебя что не заставляют говорить, то лучше и не говори.
– А-а, я знаю, кто этот мелкий говнюк, – сказал Дэнни брату, потом снова обернулся к Хили, дернул подбородком. – Говоришь, Халл твоя фамилия?
– Да, сэр, – жалко пискнул Хили.
Дэнни злобно, визгливо загоготал.
– Да-а, сэр. Вы только послушайте. Я тебе щас как дам, “сэр”, ты, мелкий…
– Мальчонка воспитанный, что ж тут плохого, – довольно резко прервал его Фариш. – Говоришь, Халл твоя фамилия?
– Да, сэр.
– Он родня тому Халлу, что разъезжает в старом “кадиллаке” с откидным верхом, – сообщил Дэнни Фаришу.
– Пап, – громко прервала Лашарон Одум наступившую тишину. – Пап, можно мы с Расти пойдем поглядим книжки?
Одум хлопнул ее по попе.
– Беги, беги, дочурка. Слышь, ты, – заплетающимся языком сказал он Фаришу, для пущего эффекта постукивая кием по полу, – если мы играем, то давай играть. У меня время поджимает.
Но Фариш – к огромному облегчению Хили – уже и сам начал выставлять шары на столе, напоследок окинув его долгим пристальным взглядом.
Хили собрал всю волю в кулак и сделал вид, будто поглощен чтением. Буквы прыгали у него перед глазами – в такт сердцебиению. Не гляди в ту сторону, твердил он себе, даже краешком глаза не гляди. Руки у него тряслись, лицо пылало, и Хили боялся, что его горящие щеки, словно пожар, привлекут к себе всеобщее внимание.
Фариш разбил шары с таким грохотом, что Хили вздрогнул. Шар со щелчком закатился в лузу, потом, спустя четыре-пять раскатистых секунд, за ним последовал второй.
Мужики с креветколова притихли. Кто-то закурил сигару, и у Хили разболелась голова – и от сигарной вони, и от пестрого, кричащего шрифта, который мельтешил у него перед глазами.
Тишина. Щелк. Снова тишина. Хили начал тихо-тихо отползать к двери.
Щелк, щелк. Воздух словно бы подрагивал от напряжения.
– Господи! – завопил кто-то. – А ты говорил, что этот хрен – слепой!
Началась неразбериха. Хили проскочил мимо прилавка и уже был возле двери, когда чья-то рука ухватила его за футболку и Хили, моргая, уставился прямо в лицо лысому кассиру с бычьей рожей. Он с ужасом понял, что до сих пор сжимает в руках “Тайны Зловещего особняка”, за которые он не заплатил. Хили принялся лихорадочно рыться в переднем кармане шорт. Но кассиру до него и дела не было, он даже и не глядел в его сторону, хотя в футболку, надо сказать, вцепился крепко. Его занимало то, что творилось у бильярдных столов.
Хили бросил на прилавок две монетки – десятицентовик и четвертак, и как только дядька отцепился, тут же выскочил за дверь. В бильярдной было темно, и солнце так и полоснуло его по глазам – ослепленный ярким светом он помчался куда-то, не видя перед собой дороги.
Близился вечер, и на площади уже никого не было – даже машин, и тех было немного. Велосипед, где велосипед? Он промчался мимо почты, масонского зала и уже одолел половину Главной улицы, когда вспомнил, что оставил велосипед в переулке возле мэрии и нужно возвращаться.
