— Онъ мнѣ не отецъ; мой отецъ далеко отсюда.
— Ну, это все равно. Смотри, мальчикъ! Читай ее часто, она на твоемъ жизненномъ пути...
Но Іоганнесъ тотчасъ узналъ книгу. Онъ покачалъ головой.
— Нѣтъ, нѣтъ! это не то, что я разумѣлъ. Я знаю, что это не то!
Онъ услышалъ возгласы удивленія и почувствовалъ на себѣ взгляды, пронизывавшіе его со всѣхъ сторонъ.
— Что? О чемъ ты говоришь, мальчуганъ?
— Я знаю эту книгу: это — человѣческая книга. Но ея недостаточно, — иначе среди людей были бы миръ и тишина, а ихъ пѣтъ. Я говорю о другой: въ той книгѣ всякій, кто ее видитъ, не можетъ сомнѣваться, потому что тамъ написано, почему все такъ есть, какъ оно есть, — ясно и отчетливо сказано все.
— Что это такое? Откуда онъ это взялъ?
— Кто тебя научилъ этому, дружочекъ?
— Я думаю, ты начитался глупыхъ книгъ, мальчикъ, и повторяешь вздоръ!
Такъ звучали голоса. Іоганнесъ чувствовалъ, какъ щеки его горѣли, голова его начинала кружиться, вся комната пошла передъ нимъ кругомъ, и большіе цвѣты на коврѣ заколыхались. Гдѣ былъ тотъ мышенокъ, который такъ дружески предостерегалъ его тогда въ школѣ? Вотъ теперь бы была нужна его помощь.
— Я вовсе не повторяю вычитанный вздоръ, — а тотъ, кто меня этому научилъ, стоитъ больше, чѣмъ мы всѣ. Я знаю языкъ цвѣтовъ и животныхъ, я — ихъ другъ. Я знаю, что такое люди, и какъ они живутъ. Я знаю всѣ тайны эльфовъ и гномовъ, потому что меня они больше любятъ, чѣмъ людей.
Іоганнесъ слышалъ хихиканье и смѣхъ вокругъ себя. Въ его ушахъ стоялъ шумъ.
— Онъ, должно быть, начитался Андерсона.
— Онъ просто глупъ.
Человѣкъ, сидѣвшій противъ него, сказалъ:
— Если ты знаешь Андерсона, мальчуганъ, то ты долженъ бы быть проникнутъ его благоговѣніемъ передъ Богомъ и Его словомъ.
— Богъ! Это слово Іоганнесъ зналъ, и тутъ онъ вспомнилъ о Виндекиндѣ.
— Я не понимаю, что такое Богъ...
Воцарилась страшная тишина, въ которой чувствовались ужасъ и испугъ. Взгляды пронизывали Іоганнеса. Было совсѣмъ такъ, какъ во снѣ прошлою ночью.
Человѣкъ, одѣтый въ черное, поднялся и схватилъ его за руку.
— Слушай, мальчуганъ, я не знаю, глупъ ли ты, или совсѣмъ испорченъ, но такого богохульства я не допускаю. Убирайся вонъ и болѣе не попадайся мнѣ на глаза! Понялъ?
Всѣ смотрѣли холодно и враждебно, совсѣмъ какъ ночью, во снѣ.
Іоганнесъ боязливо оглянулся.
— Робинетта! Гдѣ Робинетта?
— Какъ же! Портить мое дитя! Берегись! И чтобы ты никогда съ ней болѣе не говорилъ!
— Пустите меня въ ней! Я не хочу отъ нея уходить! Робинетта! — и онъ заплакалъ.
Она же сидѣла, полная страха, въ углу и не поднимала глазъ.
— Прочь, негодный! Развѣ ты не слышишь! Чтобы духу твоего не было!
Его больно схватили за руку, провели по тому же проходу, стеклянная дверь хлопнула за нимъ, и Іоганнесъ очутился на дворѣ, подъ темными, низко нависшими облавами.
Онъ болѣе не плавалъ; медленно переступая, онъ смотрѣлъ прямо передъ собой. Мрачныя морщины надъ его глазами стали еще глубже, и съ этихъ поръ онѣ болѣе уже никогда не сходили съ его лба.
Красношейка сидѣла въ липахъ и смотрѣла на него. Онъ остановился и тоже молча посмотрѣлъ на нее. Но уже не было болѣе выраженія довѣрія въ ея пугливыхъ глазкахъ, а когда онъ приблизился въ ней на шагъ, птичка быстро улетѣла.
— Назадъ! назадъ! человѣкъ! — прощебетали воробьи, сидѣвшіе на садовой дорожкѣ, и разлетѣлись въ разныя стороны.
Распустившіеся цвѣты тоже не улыбались болѣе, но смотрѣли серьезно и равнодушно, какъ это они дѣлали при всѣхъ чужихъ.
Но Іоганнесъ не обращалъ на нихъ вниманія; онъ думалъ только о томъ, какъ его люди обидѣли; ему казалось, какъ будто чьи-то холодныя, жесткія руки осквернили святыню его души; "они должны мнѣ повѣрить, — думалъ онъ, — я достану мой ключикъ, и покажу имъ его"!
— Іоганнесъ! Іоганнесъ! — позвалъ чей-то тонкій голосокъ. Тутъ было гнѣздышко между листьями илекса, и изъ него выглядывали большіе глаза Вистика; — куда ты идешь?
— Это все ты виноватъ, Вистикъ! — сказалъ Іоганнесъ. — Оставь меня въ покоѣ!
— И зачѣмъ ты объ этомъ говоришь съ людьми, люди вѣдь тебя не понимаютъ. Зачѣмъ ты разсказываешь людямъ о такихъ вещахъ? Это довольно глупо!
— Они осмѣяли и обидѣли меня. Это — презрѣнныя низкія существа; я ихъ ненавижу!
— Нѣтъ, Іоганнесъ, ты ихъ любишь!
— Нѣтъ! Нѣтъ!
— Иначе тебѣ не было бы такъ больно, что они не такіе, какъ ты; тебѣ было бы все равно, что бы они ни говорили. Ты долженъ бы меньше думать о людяхъ.
— Я хочу достать мой ключикъ. Я хочу имъ его показать.
— Этого ты не долженъ дѣлать, они все равно тебѣ не повѣрятъ. Къ чему бы это послужило?
— Я хочу имѣть мой ключикъ, спрятанный подъ розовымъ кустомъ. Можешь ты мнѣ его найти?
— Да, конечно! У пруда, да? Тотъ кустъ я знаю.
— Такъ отведи меня туда, Вистикъ.
Вистикъ влѣзъ на плечо Іоганнеса и сталъ указывать ему дорогу. Они бѣжали цѣлый день; было вѣтрено, и то-и-дѣло шелъ дождь; къ вечеру облака приняли мирный характеръ и вытянулись въ длинныя золотыя и сѣрыя полосы.
Когда они приблизились къ дюнамъ, хорошо извѣстнымъ Іоганнесу, на его душѣ просвѣтлѣло, и онъ сталъ шептать: — Виндекиндъ, Виндекиндъ!
