Я быстро выяснила, что ста баксов в Чикаго недостаточно, чтобы нормально питаться в течение недели, не говоря уже о крыше над головой. Я пыталась попрошайничать – и меня ограбили под дулом пистолета. Я пыталась спать в церкви – меня выгнали. Я подумывала пойти в полицию, чтобы сдать тетю Еву, – но знала, что она соврет и скажет, будто бы я сама сбежала из дома. Я устроилась в приют для бездомных, где отказывалась разговаривать, игнорируя старую женщину, которая каждую ночь пробиралась к моей койке и баюкала мое лежащее ничком тело. К тому времени, когда сотрудники приюта связались с ювенальной службой, я была готова вернуться в Вермонт. Ева подобрала меня в центре города и отвезла домой первым классом. От меня жутко воняло.
Ева была права в одном: это был жизненный урок. Серия жизненных уроков. Я узнала, что рестораны и продуктовые магазины выбрасывают совершенно нормальную еду, которую можно найти нетронутой в их мусорных контейнерах. Я научилась использовать нож против нападающего. Я узнала, что копам не всегда можно доверять, а странным бездомным мужчинам иногда можно. Я узнала, что три часа после полуночи не зря называют «глубокой ночью»: нет ничего более страшного, чем быть одному на улице в спящем городе. За исключением, может быть, того, когда ты
Когда я вернулась в Вермонт после поездки в Чикаго, Лайза повсюду следовала за мной, точно раненый щенок, – как будто это ее выпустили на волю в незнакомом городе. Тетя Ева наняла мне частного репетитора для продолжения учебы. О неделе, проведенной мною в Чикаго, не было сказано и слова, а когда Лайза попробовала заговорить об этом,
Два месяца спустя я была разбужена посреди ночи разъяренной Евой. Она раздела меня догола, затем заставила надеть теплую одежду и вручила мне рюкзак, новый левый мобильник и сто долларов. На этот раз наш водитель вез меня три часа на север, чтобы пересечь границу с Канадой. С извиняющейся улыбкой, подсунув мне еще одну двадцатку от себя, он высадил меня у «Макдональдса». Я пробыла в Торонто десять дней.
В следующий раз я отказалась уходить. Ева пригрозила отправить вместо меня Лайзу.
Так прошли мои подростковые годы. И моя непорочность.
Зачем Еве это было нужно? Почему я с этим мирилась? Вопросы, которые я задавала себе снова и снова на протяжении многих лет. Ева явно получала какое-то нездоровое удовольствие от своей игры. Возможно, в конце концов, я тоже наслаждалась вызовом и своей способностью выживать – своего рода «пошла ты!» моей приемной матери. Но я пришла к пониманию, что отчасти это было связано с Лайзой. Я могла справляться с неприятностями, грязью и неопределенностью жизни на улице. Я могла унижаться на углу улицы или в постели незнакомого человека, зная, что это делается ради более высокой цели: обеспечения безопасности моей сестры.
Потому что Лайза никогда не смогла бы жить такой жизнью, и я искренне верила, что, если бы не я была жертвенным агнцем Евы, им бы стала моя сестра.
Вот только выживание имело свою цену. Паранойя. Недоверие к намерениям других людей. Подход к морали, который многие – никогда не выбиравшиеся из своих теплых гостиных – сочли бы в корне аморальным. Ева научила меня, что иногда нужно поступать неправильно, чтобы получить правильный результат. Что, в числе прочего, означало оправдание средств для достижения целей и всякое такое дерьмо. Но с траханьем мозга и подозрительностью пришло своего рода сомнение в реальности. Паранойя – как побочный продукт. Было ли то, что я видела, реальным? Имелись ли скрытые смыслы в действиях людей или мотивы, которые противоречили их поведению? Могу ли я принимать все за чистую монету?
Здесь, в Нихле, например, была ли я просто параноиком? Были ли убийства совпадением, а дом – настоящим подарком Евы? Маленький подарок для дочери, которую она ненавидела, плюс смотритель, который на самом деле следит за тем, чтобы в этом месте все было хорошо хотя бы в течение первых трех лет. Так? Или затевалось что-то более зловещее? Я снова спросила себя – было ли это последнее выступление Евы грандиозной развязкой всех предыдущих извращенных игр?
Эти мысли мучили меня в течение четвертого дня моего пребывания у Мануэлы.
– Держи, Конни. – Мануэла бросила мне губку. – Протри столешницы и наполни держатели для салфеток.
Я сделала, как она велела. До сих пор Мануэла проявляла себя как справедливый босс. Она назначила мне почасовую оплату, плюс я забирала всё, что мне давали в виде чаевых. Взамен я была официанткой, поваром, обслуживающим персоналом, садовником, секретаршей… всем, что ей было нужно. Я работала усердно и спокойно, просто благодарная за деньги. Скоро у меня их будет достаточно, чтобы купить приличный матрас.
