Его совершенно не мучила совесть в отношении десятков тысяч людей, которых он помогал депортировать. Нужно было как-то выживать; так он себе говорил. Но я знала правду, сокрытую глубоко внутри. Пинто с нетерпением ждал последнего отправления, потому что больше не мог видеть полные отчаяния лица, глядящие на него из накрепко запертых скотных вагонов. Эти впалые глаза. Эти опущенные уголки ртов. Какое ничтожное расстояние между живыми и мёртвыми, подумал он. Несколько сантиметров, не более. Ширина одной двери.
Ему не было ничего известно о расписании, о планах Удо и Пинто или о том, что это последний поезд до Аушвица. Он знал лишь, что наступила очередная пятница. До войны в такое утро мама бы хлопотала на кухне, готовясь к Шаббату, доставала праздничный сервиз и подсвечники, помешивала еду, делала
Больше всего Нико скучал по семье по вечерам пятницы, скучал по шуму, пению, по тому, как дедушка прокашливался перед началом молитвы, или по тому, как брат пинал его под столом, когда они оба смеялись во время благословения. Иногда, когда Удо Графа не было дома, Нико бродил по своей прежней кухне, открывал шкафчики и произносил благословения на хлеб, вино и свечи, просто чтобы не забыть слова.
В 10:30 утра Нико увидел толпу людей, заходящих в здание вокзала. Как и в предыдущие дни, они мельтешили, наводняя перрон, а немецкие офицеры гнали их по платформам к вагонам. Нико погрузился в это столпотворение. Глубоко вздохнул. Ему не нравилось протискиваться между людьми, видеть их грустные лица, наблюдать за тем, как они отдают свои чемоданы или глядят вдаль на горы, словно прощаясь с чем-то навсегда. Он не понимал, почему они выглядели такими встревоженными, ведь их ждали новая работа и новые дома, может, даже получше, чем здесь.
Но он выполнял свою работу, как и научил его господин Граф. Он делал это ради того, чтобы вернуть домой свою семью. Он представлял себе день встречи с ними, как мама поблагодарит его за то, что он хорошо себя вёл, как дедушка почешет голову и согласно кивнёт. Нико с нетерпением ждал этого момента. Каждую ночь, видя, как Удо Граф спит в кровати его родителей, он чувствовал, словно его выдернули из одной жизни и бросили в другую. Нико хотелось вернуть ту, прежнюю жизнь.
Ещё меньше часа, и всё закончится. Он сможет сдать последние отчёты и поскорее уехать из этого города с его грязным портом и вонючим рыбным рынком. Ему хотелось домой в Германию. Туда, где прохладнее и чище. Встретиться с Волком. Обсудить новые, более стратегически важные задачи.
«Ещё меньше часа, – сказал он себе, – если всё пройдёт по плану».
А потом кое-что пошло не по плану. Удо поднял глаза и увидел двух спешащих к нему немцев-связных, их тяжёлые сапоги гулко топали по вокзальному полу. Связные отдали честь и протянули ему конверт.
Достав содержимое конверта, Удо увидел знакомую эмблему. Письмо было от
Письмо поразило Удо. Он перевернул листок, чтобы посмотреть, нет ли там ещё чего-нибудь. Вот так просто? Они отправляют его в лагерь? На поезде? Это нечестно. Он заслуживает совсем другого. Снова торчать среди этих омерзительных евреев? Зачем?
Подозрение волной прокатилось по его телу. Дыхание участилось. Жар разгорелся в затылке.
Первое предательство.
Ноги понесли разгневанного Удо через двери на перрон, офицер проталкивался через худощавых измождённых пассажиров-евреев, сгорбленную седую старуху, дышащего с присвистом толстого бородача, двух усатых мужчин, очевидно, братьев, утешающих плачущую женщину в платке.
– Прочь от меня! – в омерзении рявкал Удо. Он схватил двоих солдат и приказал им тут же отправляться по адресу улица Клейсурас, дом 3, и привезти все его вещи. Солдаты убежали. Проходя мимо толпы, Удо расстроенно выкрикивал приказы. «Быстрее! Что так долго! Хватит копаться, вы, грязные свиньи!». Пассажиры жались ближе друг к другу, избегая его взгляда.
Пинто заметил приближающегося Удо издалека. Он выдавил из себя улыбку и пошёл навстречу. Не зная, что только что выяснилось, он решил спросить немца о его планах после отправления поезда.
Хуже момента для этого быть не могло.
– Мои планы? – огрызнулся Удо. – Мои планы изменились! И твои тоже!
Удо заметил одного из своих офицеров. Он указал на Пинто и проорал:
– Этот тоже едет!
