Маленький лжец полностью

То, что Удо увидел в день марша, вовсе не совпало с его фантазиями. Когда в воскресенье утром Удо прибыл на место, парк уже был заполнен сторонниками антинацистского движения, скандирующими лозунги, и молодыми чернокожими активистами, держащими в руках плакаты. В толпе ходили сотни полицейских в шлемах и с дубинками. Кучки длинноволосых подростков курили и ждали начала «шоу». По оценке Удо, в парке собралось по меньшей мере несколько тысяч людей, но нацистов среди них не было.

Наконец в парк въехали два фургона, белый и чёрный, и из них вышла группа мужчин – двадцать человек от силы. Они были одеты в нацистскую форму, но слабо соответствовали представлению Удо о подтянутых, дисциплинированных или даже организованных адептах нацизма. Пока мужчины пытались залезть на крышу фургонов, толпа кричала: «Нет нацистам!». Многие слова, произносимые нацистами, растворялись в общем шуме. Присутствующие бросались в них предметами. Полиция начала оттеснять протестующих. Кого-то арестовывали, на людей надевали наручники. Одни смеялись, другие курили, зеваки то вливались в толпу, то выбирались из творящегося хаоса.

Всё это вызывало отвращение у Удо. На призыв к действиям вовсе похоже не было. Он оказался в цирке. Десяток мужиков, порочащих форму его страны, кричали о чёрных, перебирающихся в белые районы, и почти не упоминали взгляды Волка и концепцию высшей расы. «Ну и болваны», – подумал Удо. Лидер марша прокричал: «Я считаю, что не было никакого холокоста!». В ответ на это протестующие заорали: «Вали отсюда, Мартин!»

Стоящий рядом с Удо мужчина наклонился к нему.

– Вы знали, что его отец еврей?

– Что? – спросил Удо.

– Вон тот мелкий на крыше фургона, их лидер. Его отец – еврей. И как его туда занесло?

Удо вспыхнул. Больше унижений он терпеть не собирался. Сын еврея? И носит нацистскую форму? Удо начал пробираться к фургонам через полицейских, погружённых в яростный спор с чернокожими подростками. Подойдя ближе, он поймал взгляд коротышки-притворщика. Удо даже задвигал губами, готовый завопить: «Спускайся! Позорник!»

Но так и не успел этого сделать. Всплеск его ярости был пресечён двумя словами, которых нацист не слышал вот уже несколько десятилетий, словами настолько неожиданными, что Удо невольно обернулся на источник звука.

– УДО ГРАФ!

В другой половине парка стоял высокий худой мужчина, на его лице было выражение, близкое к безумию. Удо узнал это лицо, ныне принадлежащее не подростку, а уже взрослому человеку. Тот самый брат. Себастьян. Но я же его застрелил! Почему он всё ещё жив?

– УДО ГРАФ!

Удо сунул руки в карманы и быстро зашагал в противоположном направлении. Зачем я сюда приехал? Какой безответственный поступок. Имя Удо звучало снова и снова, но он старался игнорировать это в общей какофонии протестующих и речей коротышки на крыше фургона, кричащего: «Хотите холокост? Мы вам его устроим!». Кровь стучала в висках. Думай. Думай. Он подошёл к полицейскому и наклонился к нему.

– Офицер, там какой-то мужчина кричит «Удо Граф». У него оружие. Сам видел.

Полицейский схватил напарника и побежал, а Удо продолжил передвигать ноги, торопясь, но не переходя на бег, опустив голову и повторяя: «Не смотри, не смотри» – прямо как тогда, тридцать три года назад, когда пытался уйти от советских солдат. В тот раз его пылкий нрав взял своё, и задиристый еврейский мальчишка чуть не отправил его на тот свет. Во второй раз Удо не ошибётся.

Он уходил дальше и дальше, вышел из парка, пересёк оживлённую улицу. Увидел подъезжающий автобус, махнул ему и запрыгнул в салон, протянул водителю долларовую купюру и быстро забился в заднюю часть автобуса, подальше от окон. Лишь усевшись, Удо заметил, что его рубашка, носки и трусы вымокли от пота.

Себастьян наклонился, чтобы восстановить дыхание. Горло саднило от криков. Он вертел головой во все стороны, осматривая улицы, но старика нигде не было. И всё же. Это был он. В этом Себастьян был уверен. Его предположения оправдались. Марш людей, стремящихся возродить фашизм, не мог не привлечь бывшего шуцхафтлагерфюрера. Он вылез из своего укрытия.

Мысли бешено проносились в голове. Больше тридцати лет ночных кошмаров, полуночных криков, мыслей об отмщении, и всё это учитывая, что Себастьяну даже не было известно, жив ли этот человек, способен ли он ответить за свои деяния. Оказалось, жив! Я его видел! Тот же выступающий подбородок. Тот же металлический взгляд, которым он сверлил Себастьяна с другого конца двора в Аушвице. Даже волосы сохранили тот же цвет.

Себастьян бежал за Удо через весь парк, но полиция схватила его, а протестующие перекрывали обзор. Внутри что-то рухнуло от мысли, что возможность, выпадающая всего раз в жизни, утекала сквозь пальцы.

А потом Себастьян перевёл взгляд на свои собственные пальцы. Как когтями, он мёртвой хваткой вцепился в предмет, который дарил ему успокоение, толику надежды на то, что справедливость, наконец, восторжествует.