Так нацисты поступали с евреями во время войны. И хотя неожиданно появившиеся неонацисты уже не любили Германию так страстно, как Волк, они продолжали вторить его заявлениям о расовой гигиене и необходимости избавления от нечистых, пока те не испортили жизнь более достойным людям. Ненависть – древняя песнь. Обвинение – ещё более древняя.
Себастьян убедил Охотника за нацистами, что событие в Иллинойсе может стать возможностью избавиться от бывших эсэсовцев. Возможно, кто-то из них придёт на марш. Или будет наблюдать издалека.
Можно сфотографировать их. Можно собрать информацию.
Охотник согласился. И вскоре Себастьян уже летел в Соединённые Штаты – по официальной версии для того, чтобы наблюдать за проявлениями ненавистнической группы, а на самом деле с целью насобирать улики против Удо Графа и Нико Крисписа.
И только поднявшись на борт самолёта, он признался себе, что надеется встретиться и с Фанни.
Он жил в окрестностях Вашингтона и был осведомлён о первых ростках набирающего популярность неонацизма. Это вызывало в нём чувство гордости. У Удо появилась надежда.
Прошло больше трёх десятилетий с тех пор, как он бежал по крысиным тропам из Италии в Аргентину, а затем в Америку. Его прикрытие оставалось надёжным. Благодаря закулисным поручениям, которые он выполнял для сенатора, Удо поднялся до должности «специального советника». У него был собственный кабинет и большое жалованье. Тем временем неофициально он продолжал сотрудничать с американской разведкой, которая в ходе своей яростной войны с коммунизмом повысила его в статусе. Удо прослушивал телефоны. Переводил украденные документы. Однажды его даже отправили в Европу, чтобы воспользоваться его предположительными связями в местной разведке.
Удо надеялся воспользоваться шансом и побывать на родине, но ему сказали, что это слишком опасно. Вдруг его кто-нибудь вспомнит. Для Удо было настоящим мучением находиться так близко, но не иметь возможности побывать в своей любимой
– Хватит, – говорили они. – Пора двигаться дальше.
«Вот так всё и начинается, – сказал себе Удо. – Время идёт. Люди забывают. А потом мы снова восстанем».
Удо было уже за шестьдесят, но он держал себя в форме ежедневными утренними тренировками, которые никогда не пропускал – вставал до восхода солнца и два часа отжимался, подтягивался, делал упражнения с гантелями, выходил на пробежку. Он отказывался от фастфуда – даже несмотря на то, что его американская жена Памела заваливала им все шкафчики. Удо заботился о здоровье зубов. Держался подальше от солнца. Покрасил волосы в каштановый, чтобы не было видно седины. Поэтому, глядя в зеркало, он видел не стареющего мужчину, а солдата из прошлого, готового хоть сейчас вернуться к исполнению своих обязанностей, если призовут. Удо представлял себя бойцом, скрывающимся в зарослях до поры до времени.
Участвовать в марше в Иллинойсе было бы слишком рискованно для Удо. Крохотный городок. Много евреев. Наверняка кто-то из них был в Аушвице. Всегда существовала вероятность, что кто-то узнает Удо. Он слышал об одном скрывавшемся в Балтиморе нацисте, которого бывшая узница концлагеря увидела в супермаркете и начала кричать на идише: «
Удо не хотел разделить его судьбу. В своём дневнике он записывал ошибки, которые совершали другие офицеры СС, и продумывал, как их можно было бы избежать. Но когда марш из крохотного Скоки был перенесён в большой Чикаго, Удо изменил своё решение. Вот где он точно сможет слиться с толпой. Выдать себя за обычного зеваку. Поглядеть, созрела ли эта страна для возрождения нацизма. Удо сильно не хватало чувства принадлежности к людям, разделявшим его идеалы. Противиться такому искушению было трудно.
Он спланировал поездку в Чикаго, сославшись на то, что едет навестить родственников Памелы. Маленькая ложь – при текущем раскладе и в представлении Удо вполне оправданная. Сидя в самолёте, он представлял себе мощную сцену, пропитанную военным духом: сотни, если не тысячи, молодых крепких нацистов, чётко и дисциплинированно маршируют в ногу, демонстрируют силу высшей расы и несут важное послание миру.
