О социалистах ни слова,— их уже не считали за людей. Только один из присутствующих возмущался: почему, дескать, до сих пор правительство не приняло специального закона об окончательном истреблении этой группки с помощью какого-либо порошка, как, например, уничтожают блох и клопов, чтобы они не мешали безмятежному покою миллионов счастливых граждан!
В одном уголке заговорили о литературе. С восторгом цитировали поэтов, воспевающих далекое прошлое, неземное, надчеловеческое.
— Жизнь — это в конце концов сон! Даже нынешний роскошный ужин — грубая действительность. Конечно, людишки с низменными инстинктами удовольствовались бы и этим!
Ругали реалистов и натуралистов за их небылицы.
— Описывают преступников, развратных женщин... Неужели нет других тем? Впрочем, для подобных выродков существуют санитарно-полицейский надзор, суд, виселица. И почему эти литераторы всюду суют свой нос?!
— Они нападают только на богатых.
— И на женщин. На днях я случайно прочитала роман «Нана». Какая мерзость! Просто страшно раскрыть подобную книгу. А они еще иллюстрировали ее! Я запретила дочерям читать современные романы.
— Есть и классические произведения, которые не менее опасны для наших любознательных девственниц.
— Какие же?
— Дафнис и Хлоя, например.
— Ха-ха-ха!.. Самая невинная идиллия! Детские забавы!
— И даже в конце?
— Конца я не помню.
— Вот вы против современных писателей, а я на столике Веры нашла «Афродиту»[39].
— «Афродиту»? Что за прелесть! Перечитывала ее несколько раз. Восхитительно!
— Значит, «Нана» опаснее?
— Никакого сравнения!.. «Афродита» — античный роман, хотя и написан в наши дни. Пьер Луис воскресил наивную любовь далекого прошлого, невинный разврат древности. Для нас это — легенда. А Золя, описавший современную эпоху, не сумел понять, что по одной какой-то кокотке нельзя судить о парижанках, француженках, вообще о женщинах. И не случайно ваш Золя не попал в сонм «бессмертных» [40].
— Но после смерти он пролез-таки в Пантеон [41].
— «Нана» тут ни при чем. Ему помогло дело Дрейфуса.
Подали шампанское. Гости оживились. А у Нарзановых, наоборот, настроение портилось все больше. Но ни он, матерый волк, ни она, хитрая лиса, ничем не выдавали себя — ни перед гостями, ни друг перед другом.
Часам к двенадцати они остались одни. Бегло обменялись впечатлениями об ужине, пожелали друг другу покойной ночи, даже поцеловались,— но не как любовники, даже не как супруги, а как сообщники. Они были верными союзниками в совместной борьбе против общества, но союзниками вероломными в своих взаимоотношениях; а самому себе не изменял ни тот, ни другой. Захлопнув за собой двери своих спален, они сбросили карнавальные костюмы, сняли маски, так сказать, «вынули из архива свою душу» и принялись ее перелистывать.
Вероника в ночной рубашке прилегла на кушетку возле печки — единственное место, где она никогда не думала о Нарзанове, если даже он и находился здесь...
Говорят, что у женщин плохая память, поэтому они легко и навсегда забывают все то, что им не нужно. Мужчина за версту чует ненавистного кредитора, а жена не замечает постылого мужа даже будучи в его объятиях.
Задумавшись о своей судьбе, Вероника поняла, что богатство для богача — ничто. Брак не дал ей ни мужа, ни детей, ни покоя. В этом доме или шумные гости — или зловещая тишина больших комнат, загроможденных безвкусной мебелью и безделушками.
Она замечталась и мысленно перенеслась в скромную мастерскую художника. Только там ей дышалось свободно.
Вот уже несколько дней как она была в тревоге: в ней зародилось живое существо, плод нежнейшей любви. Ребенок от «него»! «Их ребенок»! Какое это блаженство! Он мог бы родиться ангельски-красивым!
Нет, нет! Нельзя! Правда, любовь всесильна, но можно всю жизнь никого не любить,— и нельзя голодать даже несколько дней.
Бросить Нарзанова? Нет, она не рождена для подобных подвигов. Как можно уйти из этого дома, который стал для нее родным?
Переодетый в легкий домашний костюм, Нарзанов сидел, облокотившись на письменный стол, с забытой, незажженной сигарой в руке, и перелистывал свою биографию.
Он много работал. Занимался экспортными операциями, вел обширную переписку. Перевозил всевозможные товары и по суше и по воде, самостоятельно и вместе с компаньонами. В торговом мире его знали как опытнейшего дельца, умеющего ловить «момент», избравшего себе девиз: «Реклама, кредит, честность».
Ему верили, и потому дела его шли хорошо. Какой-то филантроп-американец пожертвовал полмиллиона левов обществу, председателем которого состоял Нарзанов, с тем условием, чтобы пожертвованный им капитал положили в банк, контролируемый государством, а проценты с него шли на пособия выходящим из тюрьмы рецидивистам, преимущественно ворам, решившим стать ремесленниками-кустарями.
Нарзанов так очаровал недоверчивого янки своими манерами, а особенно наивными, детски-добродушными глазами, что тот, боясь оскорбить его, не решился положить деньги в банк лично, а поручил это дело ему, Нарзанову.