— Что это значит? — с возмущением спросила Вероника, натягивая одеяло до самой шеи.
— Ничего... милочка. Не надо на меня сердиться... Сегодня у меня хорошее настроение. Люди правы — дураки мы... Ты красавица, а живем мы с тобой — как незнакомые соседи в гостинице... Нынче вечером я спохватился, что у меня есть жена...
Он подошел к кровати и потянулся обнять жену. На нее пахнуло винным перегаром.
— Оставь меня! — гневно крикнула она.
В легком прикосновении его руки она вдруг почувствовала всю гнусность его как мужа и человека.
— Вот как?..— цинично рассмеялся Нарзанов.— Не признаем законного супруга? А я тебе подарок принес, деточка...
И он снова наклонился к ней.
— Убирайся отсюда, говорю тебе!
— Ого!.. Дело принимает серьезный оборот. Понимаю... Д-да! Мы тоже, кое-что слыхали... Художники... мастерские... позирование...
— Что? Что такое? — Вероника приподнялась на кровати.— Ты? Ты смеешь меня обвинять? Ты? Вор! Фальшивомонетчик!
Нарзанов мгновенно отрезвел и растерялся. Всего он мог от нее ожидать, только не этого.
— Так.. так...— пробормотал он.
Нетвердыми шагами он направился к выходу, обронив подарок: на ковер.
— Конец!.. Можно разжалобить судью, можно подкупить кого угодно... А тут мы бессильны!.
Нарзановы уподобились двум враждебным лагерям в военное время; причем ни тот, ни другой не собирались ни наступать, ни отступать. Обе стороны были настороже.
Она жила только своей любовью и ходила к врачам, с риском сойти в могилу на Орландовском кладбище.
Он знал только свои аферы и адвокатов, за спиной которых ему всегда мерещились прокурор и Центральная тюрьма.
— Брак не связывал их ни духовно, ни физически. Они были и оставались чужими друг другу.
Эта жизнь им опротивела.
Нарзанов взял себя в руки. Ему теперь неприятны были даже оправдательные приговоры. Он решил ликвидировать все сомнительные сделки с подозрительными сообщниками. На это потребовались деньги. Он мог добыть их, но только рискуя иметь нежелательные конфликты с законом, этим бичом авантюристов, правда молчаливым, иногда спящим, но жестоким к тебе, как сытая кошка, если ты попался в западню. До сих пор Нарзанов безнаказанно кушал приготовленную для него приманку и ловко ускользал. А вдруг роковая дверца захлопнется за его спиной?
Он пришел в отчаяние. Неужели он и правда не способен зарабатывать деньги честным путем, думал он. В последнее время ему вообще не везло.
Он перестал давать банкеты; и незаметно порвались его связи с окружающей средой,— его затмили другие.
Знакомые отшатнулись от него. Те, что еще не судились, щеголяли своей безнаказанностью.
Нарзанова сняли с поста председателя «Общества борьбы против закоренелых преступников». Такая несправедливость со стороны бывших собратьев и коллег возмутила его. И он проклял общество — эту ненасытную гидру, чудище, которое притесняет слабых, развращает добрых, подкупает честных, а потом выбрасывает их, как выжатый лимон.
Неужели и он был таким?
Нарзанов заглянул к себе в душу.
Кто же он такой?
Он казался себе то заурядным, современным рантье, то наглым, неуловимым разбойником, только не имеющим ножа.
В общем — нечто неопределенное.
А есть ли что-либо определенное, кроме чиновничьей мелкоты, которая сидит в затхлой канцелярии, в этой жалкой луже?
Но такие, как он, плавают в океане. Их ожидает судьба «Титаника», их могут сожрать акулы! А все-таки они не желают утонуть в какой-то речушке!
Что же делать? Таковы все, таков и он. У животных есть инстинкт, а это — сила: в борьбе за существование каждый пользуется своим оружием. Человек беспомощнее волка, лисицы, гиены, клопа,— и все же каждый защищается, как умеет.
Совершенно случайно Нарзанов снова запутался.
— Берегитесь! — предупредил его адвокат.— Дело рискованное. Постарайтесь избежать суда, иначе...
Но миновала и эта чаша.
Нарзанов занял деньги у поклонника Вероники.
Запершись в своей спальне, этой нарядной келье отшельницы, Вероника не знала, что делать, куда податься. Она перестала интересоваться благотворительностью; глупыми и смешными казались ей и благотворители, и обиженные судьбой, и даже само понятие о добре.
Обиженные! А она? Да беднейшая из женщин, прозябающая в тесном, запущенном домишке, с пьяницей- мужем, нелюбимым и жестоким, но зато с детьми — ее надеждой и радостью,— эта женщина больше похожа на человека, чем она, Вероника.
У нее промелькнула новая, смелая, счастливая мысль. Уйти к
У нее возникло безумное желание стать матерью. Легче было бы переносить позор, даже нищету, чем этот безмолвный ад. Он поймет, он должен понять ее!
Вероника редко вспоминала о бoгe, но на этот раз пошла в церковь, а оттуда направилась в мастерскую художника.
Наружная дверь была заперта.
У Вероники зародилось тяжелое предчувствие. Она посмотрела вверх, на окна мастерской: занавески с них были сняты.