Его привлекли к суду и судили вместе с другими. Большинство обвиняемых было осуждено. Нарзанова и еще нескольких оправдали.
В ушах его потом долго звучали обрывки речи защитника:
«Моего подзащитного обвиняют в предумышленном финансировании — как это громко звучит! — шайки фальшивомонетчиков... Господа судьи! Вы не имеете права его судить. Надо прекратить дело. Прекратить не для того, чтобы выпустить его на свободу,— нет! Господин Нарзанов опасен для общества: он сумасшедший! Не нужно даже назначать экспертизу. Подумать только: в наше время человек дает золото каким-то неизвестным личностям в расчете на что?.. На какие-то там будущие, воображаемые выгоды? Какие выгоды? Доходы от фальшивых банкнотов!.. Нет! Даже сумасшедший не пошел бы на это, а прокурор назвал моего подзащитного прожженным мошенником! Далее, обвинение поступило недобросовестно, упомянув в обвинительном заключении о никому не известном письме, будто бы компрометирующем моего подзащитного. Но все это басни — такого письма в природе не существует!»
Никогда Нарзанов не бросался в объятия жены с такой пламенной страстью, с какой он кинулся на шею своему защитнику, когда суд вынес оправдательный приговор.
По этому поводу был устроен грандиозный банкет.
На банкете снова появились отрекшиеся было от Нарзанова — до конца процесса — друзья. Они пришли ознаменовать победу справедливости.
Ели, пили и ругали правосудие.
Вскоре адвокат поднялся из-за стола, отодвинул свой стул, откашлялся и начал минорным тоном имитировать утреннее чириканье беззаботных божьих пташек.
Голос его звучал все громче и громче.
«Но вот на горизонте современной Аркадии — крохотного земного рая — появились темные точечки, мрачные облачки. В храм Венеры и Аполлона проникла незваная гостья — Фемида! Господин Нарзанов, отныне в книге жизни, хотя вы и оправданы, начертано: «Судился».
Обидно это, более того — позорно. Но для кого? Только не для вас! Легко быть непорочным, легко скрыться, как улитка в своей раковине, чтобы не участвовать в битве жизни. Гордиться надо тем, что тебя обвиняют в невероятных, чудовищных злодеяниях, гордиться, что против тебя ополчилось все общество, а ты снова оказываешься невинным! И я, и многие из наших виднейших единомышленников согласились бы, чтобы нас так судили и оправдали. Такие судебные решения для нас, господа, все равно что свидетельство о честности!»
Когда банкет подходил к концу, молодой почитатель и ученик нарзановского торгового гения, безнадежно влюбленный в Веронику, встал и заговорил полупьяным голосом:
— Господа... и... господа... Сожалею об одном... Не о том, что оправдали Нарзанова... Нет!.. Почему он... вернее, почему госпожа Нарзанова... не хочет иметь детей?.. Протестую!.. И пью за здоровье будущего наследника!.. Она должна иметь его... Этого требуют... общество... Болгария... Я готов... если господин Нарзанов...
Оратору не удалось закончить речь. Ему попросту заткнули рот и увели его в соседнюю комнату: побоялись, как бы он не уточнил, какую именно обязанность готов взять на себя.
Как-то раз вечером этот обожатель Вероники, будучи трезвым, после панегириков ее красоте отпустил несколько шпилек по адресу ее благоверного; рассказал ей о деньгах американца, об афере с банкнотами и о многом другом, еще не известном следователям; посвятил ее в некоторые интимные подробности из жизни Нарзанова; описал их совместные оргии, происходившие до знакомства с нею.
Веронику возмутила развязность этого избалованного мальчишки, сынка богача.
— Раньше вы говорили о нем иначе,— презрительно возразила она.
— Тактика! Тактика, сударыня! Надо было сбить противника с толку!
— Повидимому, вы рассчитывали не столько на свои положительные качества, сколько на недостатки соперника?
— В любви все средства хороши,— не важно, какое оружие было у победителя.
Она уже не слушала его. Встала и ушла, не простившись.
Пред ее мысленным взором всплыл образ художника. Вероника задумалась об их отношениях. Неужели в них есть что-то преступное?
— Нет!
Она почувствовала себя виновной перед ним. Ведь она изменяла ему с мужем. Но она не могла бороться и побеждать, а бежать ей было некуда,— никто не нуждался в ее родственных чувствах.
Минутная слабость стала причиной вечных страданий.
Она подошла к своему дому. Нарзанов стал ей еще противнее. Как не хотелось ей возвращаться домой! Но куда же деваться? Больше того — что делать, если он действительно совершил преступление? Оправдают ли его? А если исчезнет и последнее утешение—материальное благополучие?
Вероника вернулась от своего возлюбленного. С Нарзановым она не хотела встречаться, прошла прямо к себе в спальню.
Радуясь одиночеству, она и на супружеском ложе все еще вспоминала любовное свидание. Слабый свет висячей лампы, затененной абажуром, ласкал лицо счастливой женщины. В такие минуты она готова была простить все на свете всем людям.
В коридоре послышалось чье-то бормотанье, грохот падающих стульев.
В спальню вошел Нарзанов. Давно он здесь не появлялся, особенно в такой поздний час.