Создание, похожее на рожок мороженого с множеством усиков, пролетело мимо и исчезло.
«Я под водой», — подумала Тиффани.
Я помню…
Это миллионолетний дождь под водой, это новая земля рождается на свет, поднимаясь из океанских глубин. Это не сон. Это… память. Земля под волной. Мириады и мириады крохотных ракушек…
Эта земля — живая.
Запах пастушьей кибитки никуда не делся, и ощущение, что её баюкают невидимые руки, тоже.
Белизна внизу продолжала расти, вскоре Тиффани погрузилась в неё вся, но это было не страшно. Как лежать в тумане.
Нет, я внутри мела, как кремень, как мелёнок…
Она не могла сказать, сколько времени пролежала в тёплой глубине вод, то ли миллионы лет прошли своим чередом, то ли промелькнули в мгновение ока. Но вот снова пришло движение — вверх, вверх…
Новые воспоминания потекли в неё.
Кто-то всегда стерёг границы. Эти люди не выбирали такую долю. Их выбирали. Кто-то должен заботиться. Порой им приходилось сражаться. Кто-то должен заступиться за тех, кто сам за себя заступиться не может…
Тиффани открыла глаза. Она по-прежнему лежала в грязи, и Королева по-прежнему смеялась над ней, а над ними по-прежнему ярилась буря.
Но ей было тепло. Нет, ей было жарко, в ней горела докрасна раскалённая злость. Злость за искалеченный дёрн, на собственную глупость, на это прекрасное создание, у которого есть единственный дар — вертеть другими, как хочет.
Это… существо пытается захватить её мир!
«Все ведьмы думают только о себе», — сказала когда-то Королева. Но Дальний Умысел посоветовал: «Так преврати это в оружие! Пусть всё будет твоё! Все жизни, все мечты и надежды! Защити их! Спаси их! Отгони их в овчарню! Иди за ними сквозь бурю! Отпугни волков! Мои мечты! Мои сны! Мой брат! Моя семья! Моя земля! Мой мир! Да как ты смеешь посягать на них — они МОИ!»
Я в ответе за них!
Злость хлынула через край. Тиффани встала, сжала кулаки и закричала сквозь бурю, вложив в этот крик весь гнев, что скопился внутри.
Молнии ударили в землю слева и справа от неё. Раз, потом другой.
И остались гореть между небом и землёй, потрескивая, и из них соткались две собаки.
Пар валил от их шкур. Синие искры полетели с ушей, когда собаки встряхнулись. И вот они выжидающе уставились на Тиффани.
Королева ахнула и исчезла.
— Ко мне, Молния! — крикнула Тиффани. — Рядом, Гром!
И она вспомнила то время, когда носилась по лугам, падая и вопя неправильные команды, а овчарки делали именно то, что было нужно.
Два чёрно-белых всполоха метнулись по траве и вверх, к тучам.
Они гуртовали бурю.
Тучи в панике метались, норовя сбежать, но всегда наперерез беглянке летела чёрно-белая комета, и тучи поворачивали назад. Чудовищные силуэты корчились и визжали в кипящем небе, но Гром и Молния какие только стада не пасли. Порой щёлкали, искря молниями, зубы, и раздавался жалобный визг. Тиффани стояла, запрокинув голову к небесам, дождь стекал по её лицу, и выкрикивала команды, которые собаки вряд ли слышали.
Толкаясь, рыча и вопя, тучи отступили за холмы и дальше, в горы, в загоны глубоких ущелий.
У Тиффани почти не осталось дыхания, но она торжествовала. Вот собаки снова спустились на землю и уселись. А потом она вспомнила кое-что ещё: не важно, какие команды она выкрикивала. Это были не её собаки. Это были овчарки пастуха.
Гром и Молния не стали бы слушаться команд маленькой девочки.
И смотрели они вовсе не на неё.
Они смотрели на кого-то у неё за спиной.
Если бы Тиффани сказали, что за спиной у неё стоит ужасное чудовище, она бы обернулась. И если бы ей сказали, что у него тысяча зубов, она бы обернулась. Но теперь ей не хотелось оборачиваться. Заставить себя оказалось труднее всего, что ей доводилось делать.
Она не боялась того, что может увидеть. Она до ужаса, до дрожи, до смерти, до мозга костей боялась того, что может
Запах «Весёлого капитана», скипидара и овец…
На траве, сверкая белизной нарядного платья с голубыми бантиками и серебряными пряжками, стояла матушка Болен и широко улыбалась, лучась гордостью. В руке у неё был огромный пастуший посох, увитый лентами.
Она медленно повернулась на месте, красуясь, и Тиффани увидела, что, хоть бабушка и превратилась в сверкающую, безупречную от шляпки до подола пастушку, на ней были всё те же огромные старые башмаки.
Матушка Болен вынула трубку изо рта и легонько кивнула Тиффани. Когда матушка Болен так кивала, это было всё равно что бурные аплодисменты.
А потом — она исчезла.
Настоящая темнота звёздной ночи окутала луга, и воздух заполнили ночные звуки. Тиффани не знала, было ли то, что она видела, только сном, или оно было не совсем здесь, или вообще только у неё в голове. Не важно. Это
