— Как я его понимаю. Трудно даже представить себе горе мастера, сотворившего шедевр, который никто не может увидеть. Так и Тони чувствует, — снова всхлипнула Пэт. Она не могла ни о чем другом говорить, кроме Тони.
— Послушай, Пэт. Эмоциями надо научиться управлять. Они могут помочь создать шедевр, но могут и одним махом испортить многолетнюю подготовительную работу. Нельзя идти у них на поводу. Вспомни того же Андре Кертича. Он не смог простить американцам, что они не признали его таланта. Он так и страдал до конца своих дней, — сказал Алабама.
— Ты сам все усложняешь в своем искусстве и мастерстве. Ты судишь слишком строго о своей работе. Мне кажется, что в конце концов ты настолько переусердствуешь, что весь твой труд, весь жизненный путь покажется никчемным, пустым занятием. Все дело в том, что надо избегать таких крайностей.
Туг же Пэт пожалела о своих словах. Алабама снова повернулся к окну и стал созерцать любимые горы.. Она вовсе не хотела обидеть старого мастера. Но так уж получилось, что она его больно задела. Она действительно хотела бы сейчас убедиться в том, что Алабама бросил занятие фотографией потому, что сегодня этим занимается всякий, кому не лень.
— Послушай, Пэт. Для меня был трудный путь. Всем нравились мои работы, и я себя чувствовал просто отменно. То, что люди творили с природой, тогда меня мало трогало. А они срывали горы, загрязняли реки, выкорчевывали леса. И это в то время, как по всему свету продавались мои фотопейзажи, картины чудесной дикой природы, которая безжалостно истреблялась. Похоже, что это была дурная шутка: мне платили за фотографии деньгами, вырученными за истребление природы…
— Алабама, сделай мой портрет.
— Что?
— Пожалуйста, сделай мой портрет, — вскочила в возбуждении Пэт. — Я хочу, чтобы ты снова начал работать. Ну пожалуйста, для меня, ради меня! Всего трлько один портрет! Это все, что я прошу. Ну сделай, а? Пожалуйста, пожалуйста, ну, Алабама!
И Пэт бросилась к нему, хватая за рукава пиджака и непрестанно теребя…
— Пэт, это не так просто… — начал он.
— Я знаю, знаю! Ты очень напуган и нервничаешь. Ты боишься, что портрет может не получиться и ты опозоришься?
Пэт слишком хорошо узнала Алабаму. Он даже вздрогнул от ее слов, но нашел в себе мужество ответить.
— Черт побери! Ты о чем это здесь несешь небылицы? Я нервничаю? Я боюсь сделать фотографию? Я? Боже! Ты что, забыла, кто я такой?! — непрерывно говорил Алабама, пытаясь унять охватившую дрожь.
— Так сделаешь мой портрет?
— Послушай, я никогда не стремился работать в духе Пикассо — «рисуй, пока ты жив как художник». Я бросил фотографию потому, что она мне надоела. Она стала раздражать меня. Но если я вновь захочу ею заняться, то, уверяю тебя, я смогу сделать такой портрет, какой тебе и не снился!
— Ну так докажи это и сделай!
— Мне не надо никому и ничего доказывать.
— Я вовсе не говорила, что надо кому-то что-то доказывать. Докажи это самому себе.
Алабама метался по комнате, не находя себе места. Противоречивые чувства обуревали его. Наконец он остановился рядом с Пэт и спросил ее:
— А какого черта тебе потребовался твой портрет?
— Я хочу послать его Тони, — просто ответила Пэт.
Тони взглянул на свое отражение в зеркале и нахмурился. Но не зеркало было тому причиной. Это следовало сделать в соответствии с ролью, которую ему предстояло сыграть. Сейчас он должен стать жестким и грубым. Тони старался поймать именно те эмоции, которые были присущи Кэлу. Затем ему следовало их закрепить, усвоить и преподать зрителям так, чтобы все было естественным и органичным. Каждый должен был пережить весь ужас мира, в котором не было места любви. Он дюжину раз перечитал Стейнбека, походил по местам, где жили его герои, даже припал к чернозему, как бы ощущая объятия теплых материнских рук.
«Мама», — пронеслось понятие в мозгу у Тони, когда он репетировал роль Кэла Траска, вспоминающего свою мать. И он уже не чувствовал себя в тесной гримерной театра на Бродвее. Он уже не был актером, ожидающим, когда поднимется занавес, и он предстанет перед публикой. Он уже не был и Тони Валентино Он был Кэлом. Он был Каином Стейнбека, на котором Господь поставил свою печать. Он был сыном Адама и первенцем Евы… Ручка двери нетерпеливо задергалась.
— Второй звонок, мистер Валентино, — раздался бесцветный голос.
