Офелия не порадуется. Я представлял, как она просыпается и с нетерпением ждет часа, когда наконец услышит голос матери, которая произносит даже поздравительные слова в ее день рождения. При мысли о ее несбыточной мечте я решился ее обмануть и попросить Караманте записать голос любой женщины, выдав его за голос Эммы, но, к счастью, это дьявольское обольщение продолжалось всего лишь миг.
Мы вышли, присели на парапете.
Офелия появилась минут через десять и сразу направилась к нам.
– Сегодня у нас «послезавтра», – сказала она, обращаясь к Караманте.
– Записывающее устройство в подсобке, – сказал он, показывая на открытую дверь.
– Вы уже слушали?
– Да.
Караманте всеми силами старался отсрочить дурную новость.
– Там есть ее голос?
– Не совсем.
Свет в лице Офелии погас.
– В каком смысле?
– Возможно, лишь слабый след, но и он неразличимый, в общем, негусто.
– Можно все равно послушать?
Мы вошли, он включил запись.
Офелия сняла наушники, она была разочарована.
– Не сработало. Но вы ведь попробуете еще раз?
– Разумеется, сдаваться не будем.
– Я пошла к маме, – сказала Офелия резко.
Мы остались в подсобке, Караманте сказал, что сегодня будет записывать с противоположной от Эммы стороны:
– Мертвые нас слышат, идут с нами бок о бок, чувствуют наше желание услышать их голос, а это нехорошо. Они должны говорить без принуждения, свободно, когда самим захочется. Завтра попробую еще разок.
Мы расстались, и я отправился к могиле Эммы.
Перед ней сидела Офелия.
– Сожалею, что так получилось, – сказал я, приблизившись к ней.
– Вчера я на минуту поверила… Но сегодня, когда услышала эти шумы, шумы и только… Ты ведь тоже не веришь, правда?
– Может, не все так, как говорит Караманте, но все же кое-что есть. Я сам слышал.
– Я не хочу обольщаться…
– Да, это был бы прекрасный подарок тебе на день рожденья.
Она посмотрела на фотографию:
– В такой, как сегодня, день, много лет назад я появилась на свет, но лучше бы этого не случилось. Рождаешься всегда для кого-то, не для самого же себя, а дни рождения каждый год напоминали мне, что я никому не нужна.
Я выждал, пока затихнет отзвук этих слов, и сказал:
– Пойдешь со мной?
Офелия посмотрела в сторону Эммы. Я никогда не делал ей подобных предложений, она была смущена.
– И куда ты меня отведешь?
– Увидишь.
Я подал руку, помогая ей встать со стула. Она поднялась и пошла за мной. Мы не проронили ни слова. Остановились у входа на кладбище книг. Я толкнул хилую калитку, и мы вошли. Она глазам не поверила, когда увидела накрытый столик с двумя белыми металлическими стульями посреди зеленого луга, в тени дерева, под которым мы недавно лежали. Праздничный торт стоял посередине.
Я подошел к столику и отодвинул стул:
– Прошу.
Она медленно подошла и присела на краешек.
– С днем рождения! – склонившись, сказал я ей на ухо шепотом. Пробуждающим шепотом.
– Спасибо! – ответила она со вздохом.
Я сел напротив.
В центре торта стояла беленькая свечка. Я зажег ее.
– А теперь задумай и произнеси желание.
– Это обязательно?
– Необходимо.
– У меня нет больше желаний. В прошлом году еще были, а сейчас…
– Знаешь, так можно оценивать жизнь, сравнивая желания, которые мы произносим каждый год. У тебя ни одного не осталось?
– Нет… но… если это необходимо… – сказала она, глядя на капли воска, стекающие по свечке, – я бы хотела, чтобы ты обо мне заботился, никогда не бросал и до конца был верен тайной причине нашей встречи.
– Но ты уже это говорила, я даже поклялся на фотографии матери. Это не считается желанием, оно уже произнесено.
– Другого мне и не нужно.
В ту минуту я подумал, что только состоявшиеся и отчаявшиеся люди не имеют желаний.
– Тогда гаси.
Задув свечу, она посмотрела на меня:
– А у тебя какое желание?
– Но сегодня же не мой день рождения.
Офелия вынула спичку из коробка и снова зажгла свечку:
– Какое у тебя желание?
Я посмотрел ей в глаза – черную океанскую бездну.
– То же самое, что у тебя. С тех пор как я тебя встретил, я не хочу расставаться с тобой никогда.
– Твое тоже не тянет на желание, я же рядом…
Я задул свечу. Офелия протянула руку и одарила меня лаской:
– Ты не расстанешься со мной никогда.
Я протянул ей пакет, лежавший у меня в кармане.
– Это, конечно, не тот подарок, который ты сегодня ждала…
Это было складное зеркальце, которое я нашел на полке в подсобке. Отнес его Оливади, мастеру на все руки, он специальной пастой снял все налеты со стекла, отполировал до блеска бронзовую окаемку, зеркальце стало как новенькое. Зеркальный овал помещался в ее ладони, она взглянула на себя.
– Не стоило.
– Еще как, день рождения самого дорогого мне человека… Это зеркальце – совет.
Офелия снова посмотрелась в него.
– Та, в зеркале – это ты, и только ты…
Я хотел продолжить короткий тост, заготовленный в голове, в котором говорил ей, что пора отпочковаться от Эммы, не подчинять ей собственную жизнь, но как часто происходило, когда мысли должны были вылиться в слова, механизм заело, ибо реальность взглядов и пауз превосходила любые торжественные речи, заготовленные наедине.
