— Это все иголки профессора Робинолте, — разъяснил Малькольм женщине, которая вытаращилась на Гаса с кривой усмешкой изумления на губах.
— В хорошей же форме ты ко мне явился, — сказала женщина непонимающе после паузы.
Гас вернулся в нормальное положение и прошептал:
— Сегодня — мальчик… я только приму душ и на боковую… неделю не спал, понимаешь?
— Не поняла, — сказала женщина, — ты посылаешь
— Обкатай его, ради бога, слышишь? — спросил Гас, устало кашляя, сел на кресло у вешалки и начал стаскивать сапоги.
— Ты делай, как я тебе сказал на улице, — внушал Гас мальчику, — я хочу, чтобы ты прошел через все это, как заведено по Природе.
Женщина ответила Гасу уничижительным губным звуком.
— Пойдем со мной, дуся, — сказала женщина Малькольму, перед тем как удалиться, и бросила последний свирепый взгляд на Гаса.
— И не приходи обратно, пока не получится, — сумел выкрикнуть Гас вслед Малькольму. Он страшно закашлялся и попытался еще что-то крикнуть, но слова были не слышны.
Прошло часа четыре или пять, когда Малькольм на цыпочках вернулся к № 22 в турецких банях, постучал, не дождался ответа, мягко открыл дверь и заглянул внутрь.
Гас лежал на узкой кушетке, раздетый, если не считать бинтов, которые почти сползли.
Малькольм сел на низкий белый стул рядом с кушеткой.
— Я все сделал, как ты сказал, Гас, — сообщил он мотоциклисту. — Все до конца, три раза! Похоже, что теперь я настоящий жених.
Малькольму показалось, что Гас улыбнулся, и ему стало приятно.
— Может быть, пора вернуться к нашему мотоциклу? — поинтересовался Малькольм.
Лучи утреннего солнца вливались в малюсенькое окно над кушеткой Гаса.
— Пора вставать, — Малькольм зевнул во весь рот и деликатно похлопал Гаса, выбрав место без наколок.
Затем Малькольм рассказал о том, как мадам Розита хвалила его, угостила чаем и дала маленький талисман, который он сейчас показывал Гасу: старомодную чашку для бритья с портретом Джорджа Вашингтона и первым американским флагом.
Но Гас продолжал спать.
Кровь загустела и запеклась на бинтах вокруг его груди. Присмотревшись к животу Гаса, Малькольм на минуту оцепенел: ему показалось, что он не видит, как этот орган его друга поднимается и опадает. Малькольм посмотрел на его рот тоже: рот был странно растянут и нем.
— Гас, — сказал мальчик довольно громко. — Черныш! Доброе утро!
Малькольм достал из кармана клочок бумаги и поднес ко рту и ноздрям Гаса. Отец всегда учил, что это верный способ определить, жив человек или мертв. Из мотоциклиста не выходило ничего, что могло бы поколебать бумагу.
— Гас, — теперь мальчик закричал и положил руку негру на лоб и на жесткие черные завитки на голове.
— Гас, — сказал он, почувствовав холод тела, — ты мертв.
Торопясь к банщику, Малькольм уронил свой новый подарок, чашку для бритья, которая раскололась на два-три десятка маленьких цветных кусочков на полу.
Он не без труда разбудил банщика, тот вышел из каморки, но оказался другим, не Майлзом, который пустил их вчера.
— Гас мертвый, в двадцать втором! — закричал Малькольм.
— В такой час кто не мертвый? — ответил мужчина брюзгливо и подозрительно.
Малькольм завладел рукой служителя и вынудил его идти.
— Слушай, лорд Фонтлерой, — сказал мужчина, — уходи отсюда, пока беды не случилось. Ты слишком молодой, чтоб здесь быть. Кто тебя пустил?
— Гас… мертвец! — кричал Малькольм.
Выйдя окончательно из каморки, мужчина схватил Малькольма и поволок к входной двери.
— Иди отсюда, — приказал он и пнул мальчика, а потом, после еще одного пинка, закрыл за ним дверь. — Иди отсюда, уходи!
Но Малькольм остался за дверью. Он колотил и жестикулировал, показывая в направлении номера двадцать второго.
— Там Гас, — кричал он банщику, который уже скрылся в своей каморке, — Гас, мотоциклист! Не понимаешь, что ли?
Впервые с тех пор, как исчез его отец, Малькольм дал волю не нескольким слезинкам, а целому потоку. Он плакал всю дорогу к границе города, таким слезным потопом, который, ему казалось, невозможно произвести человеческому существу. Он больше не считал себя мужчиной, как у мадам Розиты, и временами хныкал как пятилетний.
Он остановился у телефонной будки, на которой висело изображение Мельбы перед микрофоном, а под ним надпись «Первая певица Америки». Его долго рвало.
Вытерев рот и глаза платком, который, наверное, ему дал сам Гас, Малькольм осторожно поцеловал портрет Мельбы на столбе.
— Прощай, любимая, — сказал он.
Ему не пришло в голову, в его отчаянии, что он еще найдет Мельбу, а мысль о браке стала так же далека, как все прошлое, как голос отца или скамья.
Все, что он знал, это что ему надо идти.
Приключения Малькольма продолжались бы бесконечно, если бы несколько дней спустя Мельба, разъезжавшая на даймлере своего второго экс-мужа, не остановилась в придорожной лавке за сигаретами и тушью и не заметила своего будущего супруга у стойки с водой, где он ложкой вычерпывал остатки клубничной содовой и рассказывал безнадежно запутавшемуся работнику какую-то сложную историю.
— Драгоценный мой! — зычно проорала Мельба.
