Полковник сдержанно покосился направо. Культя была толстая и довольно длинная – а может, просто санитар Дима не пожалел перевязочного материала. Он сел – чувствуя себя необыкновенно, как утром после громадной усталости. Поднялся; ребята подхватили, боялись, что упадёт. Но он никуда не упал, потому что стал очень лёгким.
Когда он проснулся снова, почти рассвело, и всё, что было ночью, имело смысл хотя бы отчасти считать дурным сном. Рядом, скрючившись на стуле, сопел санитар Дима. Как только полковник шевельнулся, санитар вскочил. Стул с грохотом отлетел.
– Так точно, товарищ по!..
– Тихо-тихо-тихо… – пробормотал Стриженов. – Вообрази себе, что я с крутого бодуна…
– Так точно… – теперь уже прошептал санитар.
– Где Дупак?
– Так он же… товарищ полковник… Его ж убили. Я думал, вы знаете…
Полковник помолчал.
– Вот как… Нет, не знал.
Помолчал ещё.
– Ну что ж. Лёгкой дороги к дому… – произнёс он формулу прощания легионеров. – Лёгкой дороги…
Многие верили в это буквально: что после смерти легионеры возвращаются домой. Другие не хотели в этом признаваться, говорили, что это своего рода игра, род суеверия, но в конечном итоге – тоже верили. Наверное, были и такие, кто честно не верил. Одного из них полковник знал: это был он сам. Однако все – и верующие, и нет – над идеей посмертного возвращение подтрунивали. Всегда, за исключением истинных моментов недавней смерти.
– Товарищ полковник, ваша форма запасная где?
– В снарядном ящике.
– А то старую изрезать пришлось…
– Тихо было, пока я спал?
– Да какое тихо, товарищ полковник! Только-только замолчали, а до этого часа два такой перепалки было, любо-дорого! Подробностей не знаю, мне доктор велел глаз с вас не спускать…
– Понял. Ладно, солдат, помоги мне одеться. Побудешь пока при мне порученцем…
– Так точно.
– Зовут тебя Дима, а фамилия?
– Чигишев. Старший сержант Чигишев.
– Запомнил. С медициной у тебя всерьёз или так, случайная связь?
– Всерьёз, товарищ полковник. С четвёртого курса медицинского ушёл, завербовался, деньги нужны были фантастически…
– Тогда долго у себя не задержу… нет, этого не надо, просто тельник давай сюда и летний китель…
Отсутствующая рука болела тупо, как будто по ней недавно врезали доской. Болела вся, от шеи до кончиков пальцев. Он знал, что так и будет – и слышал от других, и читал. Но, как и в возвращения после смерти домой, – не верил. Теперь убедился. Если забыть, что руки нет, и не пытаться шевелить ею – все ощущения на месте. И боль от переломов – тоже…
Но эта хрень хотя бы не мешала двигаться. А когда заживут швы, всё будет просто прекрасно.
А может быть, им от неё ничего и не нужно было? Юлька с сомнением оглянулась через плечо. Последние глайдеры уже скрылись из виду. Все они были ярких цветов и с номерами в больших контрастных кругах. Какие-то гонки… Она знала, что гонки через пустыню – или по прямой до Лас-Вегаса и обратно, или по замкнутому маршруту, – проходят едва ли не каждую неделю. Но здесь вроде бы не пустыня…
Она ещё раз огляделась, но ничего подозрительного так и не разглядела. Потом развернулась немного направо и направилась к океану – просто для того, чтобы солнце не светило прямо в глаза.
И ещё – нужно было откуда-то позвонить…
Он пришёл сюда по делу, ничего особенного не имея в виду, и сразу попал в разборку: сначала прямо на него из двери дома вылетела растрёпанная и в хлам изодранная матушка Чирр, то ли владелица дома, то ли просто управительница, этого Серёгину ни разу не говорили. Не узнав Серёгина, она вцепилась в него и одновременно вырывалась, потрясая тоненькими птичьими ручками и посылая в темноту прихожей короткие взрывные проклятия. Серёгин всем телом чувствовал, как её колотит. Он переставил старушку назад за себя, осторожно освободился от захвата – и, поднявшись на две высокие неудобные ступеньки, шагнул внутрь такого знакомого дома.
Там сильно пахло горелым тряпьём. Справа, в подлестничной каморке, где матушка Чирр проводила дни и ночи, покрывая вышивкой бесконечные стенные полотнища, кто-то сутулый и длиннорукий, как обезьяна, пытался эти полотнища поджечь. К сваленным на столе грудам ткани он пытался поднести пламя масляной лампы, а проволочный каркас абажура не позволял это сделать так просто. Серёгин левой рукой взял у него лампу, а правой от всей души отоварил по затылку. Длиннорукий повалился, как полупустой мешок с дровами. Серёгин сдёрнул со стола затлевшуюся ткань, затоптал огоньки.
Потом он перевернул упавшего. Длинное асимметричное лицо, длинные, плохие и удивительно неровные зубы… Никогда не видел.
Оторвав от гардины шнур, Серёгин связал лежащему руки и от узла накинул на шею удавку – чтобы не освободился. Потом ножичком разрезал ему штаны сзади – от ремня (хороший ремень был, кстати…) до колена. Теперь подонку никуда не деться…
