Предполье, которое снизу выглядело очень даже внушительным, оказалось совсем узкой полосой между передней линией окопов и опушкой леса. Лес не был таким сплошным, как его представляли карты, а состоял из островков, больших, маленьких и совсем крошечных, разделённых серо-жёлтыми прогалинами. Деревья в здешних лесах имели широкие плоские кроны, и под этими кронами можно было спрятать миллион солдат. Или три миллиона.
Возможно, там никакого врага ещё не было. Но ведь разведчики куда-то пропали – именно в этом лесу, под этими широкими кронами…
Только через полчаса полёта он сумел заметить внизу что-то подозрительное.
Когда-то здесь протекала река – видно было петлистое пересохшее русло, речную долину, подмытые склоны холмов. Долина выделялась цветом, трава в ней не пересохла – и вот в этой траве остались семь широких протоптанных троп; похоже, что здесь прошли пехотные или конные колонны…
…мчится конная колонна бить Емельку Пугача…
Полковник похлопал пилота по колену и показал: поворачивай вон туда. Пилот посмотрел, кивнул и положил машину в пологий вираж.
Ещё через двадцать минут полёта широким зигзагом они нашли противника…
Вряд ли пехота опасалась нападения с воздуха, до такого здесь ещё не дошло. Скорее, люди укрывались под кронами от палящего солнца. Но иногда колоннам приходилось пересекать открытые пространства – вот как раз на них и выскочил аэроплан, идущий низко, чуть ли не над самыми верхушками деревьев. Сколько их здесь, попытался прикинуть полковник, километр в длину, по восемь в шеренге, идут тремя колоннами – и вон там, подальше, ещё одна или две… и обозы. Пытаясь ни о чём не думать, он считал фуры. Ага, и ещё пушки… и ещё пушки! Да сколько же вас… Он видел, как командиры отдают команды, дублируя голос взмахами флажков. Сейчас ударят залпом, и всё, подумал он очень спокойно и потянулся к рычагу сброса «бомб». На изготовление бомб у ребят было только два часа, поэтому получилось то, что получилось: небольшие гробики из тонких досок, картонных перегородок и брезента, – которые через четыре секунды после сброса раскрывались (срабатывал гранатный взрыватель) и вываливали из себя по полсотни ручных осколочных гранат с вынутыми чеками; предохранительные скобы удерживались просто за счёт плотной упаковки гранат по ячейкам…
Дальше всё происходило как-то очень просто и обыденно: негромко ахнули за спиной взрыватели контейнеров, и запрыгали внизу дымки выстрелов – пули прошивали аэроплан с аккуратным чпокающим звуком – как будто гвоздиком кто-то протыкал барабан. Наконец рассыпался сзади и внизу плотный треск множества разрывов, но оглянуться и посмотреть, что там происходит, было невозможно, не пускали привязные ремни. Аэроплан страшно бросало вверх и вниз, как будто он не летел, а нёсся по колдобинам. Пилот был до синевы бледен, а потом полковник увидел, что из-под руки его тянется чёрно-красная струйка, дробится потоком воздуха – и исчезает.
Людское море внизу казалось бесконечным, а полёт – страшно медленным… Наконец начался лес.
…Когда аппарат, подпрыгнув и напоследок закрутившись, всё-таки остановился, наступила потрясающая тишина, нарушаемая только потрескиванием остывающих моторов. Потом в тишину эту впилились крики подбегающих, и полковник, чтобы успокоить их, помахал рукой. Он уже пытался отстегнуться, но одной рукой не получалось.
– Сначала его, – сказал он Куренному, кивнув на лётчика.
– А вы-то целы, товарищ полковник? – на всякий случай уточнил Куренной, хотя уже взялся за ремни Туварха.
– Цел я, Серёжа, цел…
Цел он был, цел, все посланные в него пули прошли впритирочку, а вот в пилота одна попала, и как они дотянули… это чудо. При касании земли Туварх сказал что-то неразборчиво и потерял сознание. И сейчас, глядя, как его вынули из продырявленного сиденьица и сколько крови осталось на прутьях, полковник ещё раз подумал: чудо. И: какой молодец парень.
Потом помогли и ему выпутаться из ремней, спуститься на землю. Подошёл чапский майор из главного штаба. Он был на позавчерашнем совещании, знакомился, но Стриженов вдруг забыл, как его зовут.
– Приветствую… – начал чап – и вдруг осёкся, уставившись на культю Стриженова. – Э-э…
– Ещё вчера были обе, – сказал полковник. – Давайте к делу. Передовые их части в трёх милях от нашей линии, вот здесь… – он зацарапал ногтями по планшету, пытаясь его открыть, майор услужливо подсунул свой. – Благодарю… Вот здесь, от кромки болот и на север. Примерно, как мне кажется, три тысячи штыков. А вот к этому участку, по прикидкам, подходят сейчас не меньше двадцати пяти тысяч…
– В чём состоят прикидки?
– Я подсчитал обозные фуры.
– Тогда пехоты может оказаться и больше – насколько я знаю, эти мерзавцы любят путешествовать налегке…
– И плюс около сотни пушек, – сказал полковник.
Она ещё никогда не просыпалась в винограднике. Здесь так умопомрачительно пахло… именно умопомрачительно, потому что она ощущала себя совершенно счастливой – вопреки гнусной реальности.
