Честно говоря, от ротного миномета больше шума, чем пользы, даже ручная граната имеет лучшее поражающее действие в сравнении с 50-миллиметровой миной. Да и расчеты оказались недоученными, слишком долго пристреливались. Недопустимо долго, с учетом мизерного боезапаса. Но психологический эффект минометный обстрел наверняка вызвал. И «Максим» вновь подал голос — оказывается, его не накрыли прямым попаданием, просто расчет менял позицию или же пулеметчик экономил патроны.
Разделив силы, немцы могли, наверное, ударить в двух направлениях, опрокинуть и основной заслон, и резерв у трассы, имея большое преимущество и в числе, и в вооружении. Однако их командир рисковать не стал и дал команду на отход. По-своему он был прав, понятия не имея, что за силы, в каком числе пришли на помощь противнику.
Яков не мог поверить своим глазам. Отступают! Всю Европу прошли, мать их так, а тут отступают! Кажется, он выкрикнул это вслух.
Колонна уходила на исходные позиции, за перелесок, и колонной уже не была, двигалась не по дороге — машины и люди рассыпались по полю. Прикрывали отход бронетранспортеры, отползали медленно, поливали позиции морпехов и остров из пулеметов и скорострелок, боезапаса не жалели. Ответный огонь почти не звучал. Бойцы экономили жалкие остатки патронов, а минометные мины, судя по числу взрывов, расстреляли уже все без остатка.
Победа! Пусть маленькая, пусть на крохотном участке фронта, но все же победа. Большие победы складываются из таких вот, маленьких.
Немцы скрылись за дальним перелеском. На дороге остались три горевших грузовика, от них тянулся густой черный дым, сработавший как дымовая завеса, частично прикрывший отход фашистов. Лежал на боку опрокинувшийся мотоцикл, пламенем не охваченный, но едва ли годившийся на роль трофея. Убитых врагов Яков не видел, сколько ни напрягал зрение. Наверное, всех вынесли из боя.
Вновь наступила тишина. В ветвях подали голос первые птицы, несмело, словно спрашивая: вы уже закончили заниматься своей громыхающей ерундой? Яков несколько раз сглотнул и понял, что слух после близкого взрыва у него восстановился, ощущение ватных тампонов в ушах исчезло, птичий щебет был слышен нормально. Повезло, барабанные перепонки уцелели.
— Оба живы? — послышался за спиной голос Гонтаря.
— Живы, — начал было Яков, и вдруг понял, что в бою не слышал слева выстрелов Федоркина. Неужели тот не уберегся?
На позиции, что занимал курсант Федоркин совсем недавно, он не обнаружился. Ни живой, ни мертвый. Пятен крови тоже не было видно, равно как и стреляных гильз. Лишь примятая трава свидетельствовала, что недавно здесь лежал человек.
— Когда немцы показались, он еще был тут, — сказал Яков, вспомнив, что слышал негромкий бубнеж Федоркина, хотя самого не видел.
— Разберёмся, — пообещал Гонтарь, тон был мрачный.
Однако разбирательство пришлось отложить — вдали послышался хорошо знакомый звук.
— Никак, Яш, самолеты по нашу душу послали, — сказал Гонтарь. — Уважают, гниды.
— Да не успели бы... — Яков осекся, сообразив, что Гонтарь пошутил — мрачным тоном и с каменным выражением лица; кончилось время веселых шуточек в общаге КИИ, навсегда ушло.
Надежда, что в небе наконец-то появилась наша авиация и сейчас добавит отступившим немцам, быстро испарилась. К ним приближался одинокий биплан, Яков не враз его опознал, потом вспомнил-таки: «Потэ-25», французский самолет, состоявший на вооружении во многих странах. В свое время, в конце 20-х и начале 30-х годов, «Потэ» считался чрезвычайно удачной машиной, использовался как истребитель и легкий бомбардировщик, — но сейчас безбожно устарел, годился разве что для обучения и разведки.
Однако при полном контроле неба — а немцы, похоже, сумели его установить — и такой самолетик может отбомбиться по их позиции. Оба немедленно залегли, после нелепой гибели троих курсантов в первый день войны это стало рефлексом — летит самолет, так не стой столбом, ищи хоть какое укрытие.
— Жаль, прицела у пушки нет, — сказал Яков, наблюдая, как «Потэ» закладывает круг над «их» полем. — Тихоходный, маломаневренный... Мечта зенитчика, а не цель.
— Прицел с дальномером уже без надобности. Пушка всё, отстрелялась.
— Осколок повредил?
— Стволу кранты, — сказал Гонтарь, и Яков все понял без дальнейших пояснений.
Платой за скорострельность 37-миллиметровок был сильный перегрев их стволов при стрельбе. В штатном режиме полагалось после ста выстрелов либо заменять ствол орудия на запасной (занимала эта операция у натренированного расчета около пятнадцати минут), либо делать паузу на полтора часа, давая стволу остынуть.
Запасного ствола у них не было. И прекратить стрельбу в разгар боя Гонтарь тоже не мог.
— Треснул? — уточнил Яков.
— Раздуло в двух местах. Последние снаряды летели не пойми куда, а потом автоматика отказала, силы отдачи не хватает.
Тем временем «Потэ» доказал, что кружит здесь не только и не просто с целью разведки. От биплана отделился темный предмет, полетел вниз, причем на заболоченное озерцо, словно пилот плюнул на войну, решил наглушить рыбы и побаловать себя жареными карасями.
