Об обеде в тот момент не задумывались. Будет день, будет и пища. Может, уже через пару часов натолкнутся на своих и проблема рассосется.
Не натолкнулись. А рассосалось лишь утреннее чувство сытости.
Шли, как и запланировал Гонтарь, местами глухими, безлюдными. На дорогах не задерживались, быстро пересекали их и снова уходили в лес. Никто на пути не встретился — ни свои, ни немцы, ни мирные жители. Сначала это радовало, но чем дальше, тем чаще приходила Якову мысль: даже в лесу должен кто-то жить. Отчего бы им не напороться на сторожку лесника? С погребом, набитым припасами? Охотничья избушка тоже подойдет, лишь бы там нашлось, чем подзаправиться.
С боеприпасами дело обстояло не лучше, чем с провиантом. Перед выступлением собрали вместе все патроны, у кого сколько осталось (у некоторых не осталось ничего), затем поделили поровну. В результате боекомплект Якова вырос аж в два раза: было два патрона, а стало целых четыре! А иным из морпехов досталось вообще по три, общее число на семнадцать не делилось. Так что не приходилось жалеть, что последний «дегтярь» канул в вечерней облаве — таскать пулемет было бы тяжело, бросить жалко, а стрелять из него все равно нечем.
Гранат осталось девять штук. Курсанты свои сберегли почти все, сойтись с немцами в ближнем бою не довелось. Плюс к тому Гонтарь хозяйственно забрал гранатный подсумок покойного Федоркина. А у морпехов гранат изначально не было, не получили на Гогланде.
— Как ты свою гранату умудрился истратить? — удивленно спросил Яков у Гонтаря. — Вечером с немцами нос к носу столкнулся?
— Нестеренке отдал, — неохотно ответил Гонтарь. — А он ее... в общем, помнишь бойца с бедром раздробленным? Которого на плащ-палатке тащили?
Яков кивнул.
— Нестеренко ведь его в лесу оставил, когда мы от дороги драпа дали. В кустах, где погуще, положили. И гранату ему мою Нестеренко выдал: мол, ежели сумеем, так вернемся за тобой, а не сумеем, так ты знаешь, что делать. Вот как, Яш, оно на войне бывает.
Некоторое время Гонтарь шагал молча. Потом добавил:
— Вот тока взрыва я там, за спиной, не слышал. Может, боец решил еще пожить, хоть бы и в плену. Или ничего не решал, в беспамятстве лежал, когда немцы подошли. Плох он уже был...
Яков представил себя на месте того морпеха. Вот он, Яков, лежит в кустах, и нет сил даже подняться на ноги, а немецкие голоса все ближе, — и рубчатый корпус «лимонки» стиснут в руке. Хватило бы духу отогнуть усики, выдернуть чеку и прижать гранату к сердцу? Он не знал.
Спросил у Гонтаря:
— А ты бы оставил раненого — вот так, одного в лесу и с гранатой?
Старшина ответил без раздумий:
— Ежели совсем край, ежели всем гибнуть или одному, так оставил бы. Даже без гранаты оставил бы, будь гранат мало.
Грибы в лесу не попадались. Орехи тоже, равно как и избушки охотников со сторожками лесников. Срывали, правда, на ходу и отправляли в рот спелую чернику, а на привалах подкреплялись ей основательно. Но молодые голодные желудки явно не принимали всерьез такую пищу, все настойчивее требовали чего-то более питательного.
Назревала мысль, пока никем не озвученная: надо выходить к какой-нибудь деревне, пусть даже с риском напороться на немцев.
Но сначала они вышли к речке, неширокой и мелкой, по колено. На карте речка изображалась тоненькой и извилистой синей ниточкой без названия.
Дно было песчаное, вода прозрачная и холодная, — наполнили фляги, посчитав, что из таких родниковых речушек пить сырую воду можно, понос не проберет.
— Рыбешка-то тут водится, — констатировал Гонтарь, заметив, как от берега метнулась стайка мальков. — Уха на обед будет.
— А ловить чем? — скептически спросил Яков. — Пилотками?
— Не, руками. Тока гранату сначала кинем.
Пошли вдоль берега, отыскали омуток, там было поглубже и дно не просматривалось. «Лимонка» шлепнулась в речку, приглушенный взрыв взметнул воду. Залегшие бойцы поднялись, подбежали к берегу, напряженно всматриваясь: что всплывет?
Увы, улов не порадовал. Вспыли несколько захудалых рыбешек с чайную ложку размером. И одна более приличная — но лишь одна, а желающих отведать ушицы было семнадцать.
Гонтарь решил продолжать, отыскали второй омуток, но там вообще всплыли лишь три маленьких рыбки и ни одной большой. На том рыбалка завершилась, оставшиеся гранаты стоило поберечь.
Добычу выпотрошили, сварили в двух котелках. Породу рыб Яков не опознал, в Волге такие точно не водились. Один из морпехов сказал, что это форельки, дескать, у них, под Мурманском, часто попадаются, причем большие вырастают. Здесь отчего-то не выросли.
— Благородная рыба, — вздохнул Гонтарь. — Считай, царской ухи похлебаем.
Запустив зубы в доставшийся ему хвостик той рыбки, что побольше, Яков подумал, что в уху царям наверняка добавляли соль. Ладно картошка, ладно лук и специи, но без соли уха не уха.
Однако съел все, и косточки обсосал, и жиденький бульончик выхлебал. И добавки бы попросил, но ее не было. А ведь еще позавчера вздыхали, обедая в столовой: опять макароны, сколько ж можно... Сейчас бы тарелку этих макарон, тушенкой заправленных, эх...
