Однако сегодня бригадир как с цепи сорвался. Дескать, надо переходить Бикхану в третью бригаду. Ну, вот просто непременно надо, некому там на конной косилке работать, мужчин на войну позабирали, не справляются с косилкой женщины. Бери бумагу, пиши заявление на перевод. Звеньевым там станешь, причем в женском звене, как сыр в масле кататься будешь, всегда накормят, обиходят и приласкают. Произнося последние слова, Ферапонтов разулыбался весьма сально и даже подмигнул Бикхану.
Возможно, в третьей бригаде и в самом деле некому оказалось работать с косилкой, но все же резоны бригадира Ферапонтова понять было трудно. В их второй бригаде тоже многие ушли на фронт, людей не хватало, а план вырос, — и за любого лишнего работника двумя руками держаться надо, а не сплавлять куда подальше.
Бикхану совершенно не хотелось уезжать в третью бригаду, базировавшуюся почти в двадцати верстах от второй. Привык он к здешним местам, и к людям тоже, степь вокруг изучил досконально как охотник. Опять же с дедом будет видеться редко, а тот не просто родственник, но и единственный здесь близкий человек, с которым можно поговорить обо всем. Должность звеньевого не манила. Надбавка к зарплате крохотная, а хлопот и ответственности прибавится изрядно. К тому же этот карьерный скачок ненадолго, скоро в армию, а когда вернется, на звено никто его не поставит — другие мужики тоже с войны придут, постарше да поопытней.
В общем, писать заявление он отказался. Если директор подпишет приказ о переводе — тогда перейдет, никуда не денется. А своего желания к тому нет. Бикхан ждал, что бригадир взорвется матерной тирадой, что будет грозить или уговаривать. Однако Ферапонтов лишь посмотрел на него долгим взглядом, пожевал губами, словно размышляя о чем-то, — развернулся и ушел, ни слова не сказав. Такое небывалое поведение встревожило Бикхана. Что-то нехорошее задумал бригадир, не иначе. Хотелось посоветоваться с дедом, но тот куда-то запропал.
На улице быстро темнело. Бикхан встал с койки, куда прилег немного отдохнуть, запалил «летучую мышь». И подумал, что куда бы старый ни пошел — здесь, в пределах кочевья — давно бы уже вернулся, даже если бы задержался с кем-нибудь поболтать.
Он прошел с фонарем на кухоньку. Небольшая дровяная плита была холодная. К приготовлению ужина дед сегодня даже не приступал. Наверное, подвалила какая-то срочная работа. Настолько спешная и неотложная, что дед до сих пор возится с ней в мастерской. Ничего иного в голову Бикхану не пришло.
Вышел на улицу — может, чем-то можно помочь старому? А если в помощи не нуждается и застрял в мастерской надолго, тогда придется самому заняться ужином.
Свет за окнами мастерской не горел. Хотя стемнело настолько, что работать без освещения было решительно невозможно.
И вот тогда Бикхан встревожился. Обошел все летники, где горел свет, включая самые дальние, даже к Ферапонтову заглянул, хоть очень не хотелось. Деда нигде не было, и никто его, почитай, с самого обеда не видел.
Далеко дед с кочевья не уходил никогда. Он вообще ходил медленно и с большим трудом — после гражданской левая нога его не сгибалась, торчала прямая, как бревно. Он мог, конечно, уехать с оказией по какой-то срочной надобности — но почему же тогда не оставил внуку записку?
Бикхан вернулся в дом, внимательно всё осмотрел... Нет нигде записки. Может быть, в мастерской найдется что-то, способное помочь разгадать загадку?
Он дошагал до мастерской, дверь ее оказалась не заперта. И, шагнув через порог, первым делом увидел на полу в свете своей «летучей мыши» ноги в хорошо знакомых стоптанных порыжевших сапогах, торчавшие из-за верстака.
— Дедушка?
Чуть позже:
— Дедушка-а-а!!!
Милиция и медики вынесли такой совместный вердикт: никакого злого умысла не обнаружено, несчастный случай. Споткнулся, дескать, старик, подвернулась у него здоровая нога, вот и грохнулся, и угодил на беду виском по твердому тупому предмету, проще говоря — по тискам. Получил открытую черепно-мозговую травму, потерял сознание и скончался через тридцать-сорок минут, не приходя в себя.
Бикхан долго размышлял и в итоге не поверил версии следствия.
Сколько он себя помнил, дед работал в этой мастерской. Бригада не раз переезжала с места на место, но мастерская оставалась все той же. Легкий домик разбирали, перевозили, собирали вновь, и дед все обустраивал внутри, в точности копируя ту обстановку, что была до переезда: на те же места вставали столярный и слесарный верстаки, и прочие приспособления. Инструменты дед тоже развешивал на стены в прежнем порядке, каждый на полагающийся ему гвоздик, не на соседний, или в определенный зажим.
Ориентировался в своей вотчине старый великолепно, привыкнув за много лет. Мог без труда отыскать молоток или отвертку в кромешной темноте или с завязанными глазами. И передвигался по тесному и заставленному всякой всячиной помещению движениями, выверенными до сантиметра, — никогда ни на что не натыкался и ни о что не спотыкался. Так что же на него нашло в тот роковой день? Отчего упал на ровном месте?
