— Вперед!!! — проорал Гонтарь страшным голосом. — Не оглядывайся!
Они выскочили на рельсы, таща носилки теперь не как носилки, как волокушу; миг — и вот уже склон уходит вниз из-под ног, и видны темные фигуры, бегущие от насыпи к лесу — две? три? — молодцы, тоже прорвались...
Страшная безжалостная сила ударила Якова в бок и плечо, развернула и отбросила в сторону, и тут же перед глазами замелькали, закружились, чередуясь с неимоверной быстротой, синее небо и серый песок насыпи, песка было много, очень много, он лез в глаза, и в рот, и в нос, он набился в волосы, он заполнил голову, он заполнил весь мир, и в мире не осталось ничего, кроме песка.
Кружение и мелькание прекратились. Яков какое-то время лежал недвижно, удивляясь, отчего ему совсем не больно, лишь занемели рука и правый бок, словно добрый доктор щедро обколол их обезболивающим. Затем он кое-как проморгался и отплевался, а сил отереть песок с лица не осталось. И сил повернуть голову не было, а так хотелось отвернуться и не видеть того, что он увидел.
Всё оказалось напрасно.
Морпех Паша лежал неподвижно, с окровавленной головой, наполовину выпав из носилок.
Игнат Гонтарь боролся до конца, он до сих пор стискивал рукояти носилок, — волок их под конец в одиночку. Но сегодня удача его покинула, и третья за три дня встреча с пулеметом стала роковой — на спине Гонтаря, на ткани гимнастерки, расползлись два кровавых пятна, старшина не шевелился и иных признаков жизни не подавал.
Видеть все это не хотелось, и Яков опустил веки — простое движение оказалось неимоверно болезненным, словно по глазным яблокам провели наждачкой.
Дело шло к концу. Раны кровоточили, и вместе с кровью утекала жизнь. Онемение от бока и руки расползалось по всему телу. Яков попытался напоследок вызвать из памяти какое-нибудь хорошее воспоминание — как они встречали Новый год с Ксюшей, например, — но вместо того перед закрытыми глазами маячил расстрелянный эстонский старик, и в ненавидящем его взгляде читалось неприкрытое злорадство.
Потом Яков вспомнил о важном и нужном деле, совсем вылетевшем из головы, — и поднял веки, вновь резанув песчинками по глазам.
Его здоровая рука ползла к гранатной сумке, где после рыбалки на безымянной речке осталась последняя «лимонка», — ползла очень медленно, миллиметр за миллиметром, и казалось, что будет так ползти всю недолгую оставшуюся жизнь...
Пахло ароматным свежим сеном, травинки покалывали щеку, и Яков обрадовался, находясь на тонкой грани беспамятства и бодрствования: значит, все живы, значит, не было самоубийственного броска через железнодорожную насыпь, и вся эта история приснилась ему на хуторе, во время ночевки в сенном сарае. Вот только что так противно скрипит? Скрип был неуместным, не сочетавшимся с благостной картиной, нарисованной полусонным воображением.
Он включился окончательно и понял, что истине соответствует лишь одно: под ним действительно было пахучее свежее сено, но лежало оно в телеге, медленно катившей непонятно куда.
Всхрапывала лошадь. Копыта негромко шлепали по земле. В лицо светил яркий блин луны, она только-только пошла на убыль, и блин казался объеденным с одного края мышами — очень аккуратными, умеющими пользоваться циркулем.
Дорога шла по лесу. Луну время от времени пытались закрыть ветви, но мертвенный свет все равно просачивался сквозь листья. Колеса телеги постоянно подпрыгивали не то на камнях, не то на корнях деревьев, и каждый толчок отзывался вспышками боли в руке и боку.
Яков скосил глаза и увидел, что рукав его гимнастерки срезан, а рука упакована в марлевый кокон. Посмотрел в другую сторону — рядом в телеге лежал человек, и Яков не сразу узнал в лунном свете Пашу Логинова. Голова у того была забинтована, сквозь бинт проступали темные пятна, а курносое улыбчивое лицо морпеха в первый момент показалось незнакомым: глаза закрыты, черты заострились, а особенности освещения придавали сходство с покойником.
«Паша, ты живой?» — хотел спросить Яков, но сумел выдавить лишь невнятное «п-п-п».
Морпех не спал. Тут же распахнул глаза, повернулся к соседу, улыбнулся, — и снова стал похож на себя (если оставить в стороне не совсем обычный для живых цвет лица, разумеется).
— Жив, курилка?
— Угу, — Яков скорее промычал это слово, чем произнес.
— Видишь, как славно всё устроилось? Будто короли в карете катим.
— Угу, — снова промычал Яков.
Но потом кое-как совладал с языком и связками, спросил о главном:
— Мы у немцев?
— Окстись, какие немцы! К нашим прибились, тут их целый полк... ну, был полк, сейчас на полный батальон народу осталось. А так даже танки были, но последний вечером бросили, горючка кончилась.
— Игнат жив?
— Игнат? — Паша не сразу понял, о ком речь. — А-а, старшина наш...
— Жив?
— Нет. Там остался, у железки. Похоронить надо было, конечно, но чтоб мертвого вынести, пришлось бы живого оставить, тебя или меня.
— А кто нас вытащил? — Яков чувствовал, что говорить ему всё легче и легче. — Наши от леса вернулись?
