– Не бойся, – говорил он, посматривая на лису, – ты лиса, зверина важнющая, можно сказать, колхозная, потому что всякую зубастую до хлеба тварь изничтожаешь. Лакомься, лакомься… А мои дела, патрикеевна, плохи, в поясницу стреляет что-то. Может быть и не допашу этого поля. Вчера как вступило, думал, и не разогнусь; щеколду на двери ухватом отодвигал, дотянуться не мог, думал, умру, а люди подумают, что дома нет. Ты вот, зверина, может быть, и чуешь мою болезнь, говорят, у вас, зверей, чутьё такое есть, ан сказать не можешь, не в силах, не дано вам этого. У каждого своё назначение: моё – землю пахать, твоё – мышей ловить. А знаешь, мне младшой письмо прислал, вчера Мария, почтальонша наша, принесла. Живёт ничё, наведать обещался. Вот теперь ждать буду, оно, время, побыстрее и потечёт. Одиночество, кума, это похуже любой болезни.
Да, Захар жил один, правда не всегда. Была и у него когда-то жена, но умерла, оставив ему двух сыновей и дочь. Все трое выросли, окрепли и один за другим выпорхнули из родного гнезда. С тех пор Захар и жил один. Здоровье его было не хуже здоровья любого человека его поколения, меченного войной. За свою жизнь он нажил себе контузию, радикулит, грыжу и одиночество. Для себя он считал последнюю болезнь самой худшей, от которой и стал заметно стареть, и не потому ли, хотя и был на пенсии, но, чтобы хоть как-то быть на людях, продолжал работать.
Особенно же этот недуг давал о себе знать весной, в то самое время, когда простился с женой. По весне его мучила бессонница, и, чтобы как-то скоротать время, попросился захар у Бригадира работать в ночь, где ночная посетительница и стала его единственным развлечением, не давая захару лишиться рассудка. Он привык к лисе и даже как-то првязался к ней, а приезжая на поле, всё чаще тначинал ловить себя на мысли, что ждёт ночную гостью. А когда однажды она не пришла, Захар всю смену промаялся в её ожидании и в конце концов даже не выпахал нормы. Знал Захар и про лисиное потомство в Ущельном овраге на песчаном взлобке. Видел её рыжее семейство и поэтому питал к лисе ещё большее уважение.
Так они и работали. Приезжал Захар, при ходила лиса. Но сегодня он заметил в её поведении перемену. Лиса уже не бежала, как обычно, до конца загонки за плугом, выхватывая мышей почти из-под самых лемехов, а, пробежав немного, ложилась, дожидаясь захарова возвращения. Присмотревшись к ней, Захар заметилтощее, не как прежде, излизанное вымя, а когда вновь лиса устремилась за плугом, увидел, что она хрома.
– Э-э-э, милая, – подумал Захар, – так-то они, детки! А ты как ни есть вдова, эвон, как надсадилась! А пришла. Ногу-то поранила или зашиб кто? – И, немного помолчав, добавил: – Они тянут! Им едды подавай!
Так до конца смены он и думал: то о лисе, то о своих детях, разбежавшихся кто куда, то опять о лисе, дети которой тоже разбегутся по сторонам, позабыв старую нору, и одна лиса загнётся в ней, не в силах выбраться наружу.
Под утро лиса ушла. Захар же решил, что в следующий раз обязательно принесёт ей курёнка, того, что корова зашибла. Всё равно не жилец.
Весть, что с вечера облетела село, застала захара на крыльце своего дома, где по привычке он уселся покурить. Её принёс соседский мальчуган Гринька.
– дядя Захар! Дядя Захар! – перепрыгнув через забор, закричал он. – Курков Яков лисят нашёл в Ущельном овраге, на песчаном взлобке. Ногра большущая, говорит, а из неё три выхода!
Тяжёлое и холодное на минуту затопило сердце Захара. Он какое-то время посидел, ожидая, когда отпустит, и поднялся.
– Нет, от Курка добра не жди,– подумал он, направляясь к дому Яшки. Во дворе Курка грудастая полнотелая баба кормила кур.
– Ти-ти-ти! Ти-ти-ти… – созывал звонкий голос разряженных, пухлых, как сама хозяйка, хохлаток.
Куры эти были гордостью Яшкиного двора. Говорят, он куда-то ездил и привёз несколько цыплят, вырастил и размножил их. И ещё поговаривали, что отличаются они от местных большей яйценоскостью, правда, никто в селе таких кур больше не имел, а Курок яиц для разведения никому не давал; но знали точно, что хозяин ежедневно прощупывал кур, узнавая, сколько они должны снести яиц за день, то ли этим подсчитывая прибыль, то ли опасаясь, как бы хозяйка не подарила кому яйца.
Двор Яшки был обнесён плотным забором, и едва захар вошёл в калитку, как большой красногрудый петух взъерошив перья, преградил ему дорогу. Захар спросил хозяйку о Яшке, на что та бойко ответила:
– Пошёл выводок уничтожать, а то кур подушат, чёртово племя! – И она вновь зачастила: – Ти-ти-ти…
Захар так и думал. Он тут же направился к Ущельному оврагу, но, пройдя немного, остановился. «Нет, не успеть», – мелькнуло в голове, и, бегом вернувшись домой, взял ружьё. «Не успеть, далековато, – думал он, – может быть, хоть выстрелы услышат, спрячутся».
