Во ВГИК я не поступила. Вернее, просто получив за сочинение четверку, решила, что при конкурсе тридцать человек на место шансов у меня никаких, лучше не тратить время зря, на экзамены больше не ходить, а поддаваться соблазнам большого города.
Когда тебе семнадцать и лето, есть право на ошибки и время их исправить. Москва не спала уже тогда. Видимо, она вообще никогда не спала и всегда была готова к приключениям, как и мы с Викой.Днём мы гуляли по паркам, тогда ещё они не были такими по-хипстерски стильными и стерильными, как сейчас. В ней был культ парковых скамеек. На них знакомились, пили винишко и кое-что покрепче, играли в шахматы, в картишки и на гитаре, читали газетки и целовались до одури.
Скамейки господствовали в СССР. Это были места встреч и расставаний. Бабушки, сидящие на них у подъезда, служили источником информации покруче гугла. Они знали все: кто с кем, когда цены начнут повышать, что на обед в шестой квартире, где подрались. Пройти мимо этого сообщества в модной юбке или с новым кавалером, не подвергнувшись имидж-анализу, было невозможно по определению. Сейчас скамейки красивые, но все больше одинокие, в тренде газоны. В Измайловском парке, на скамейке из советского прошлого, мы с Викой познакомились с двумя курсантами второго курса «мореходки». Они приехали в отпуск из далекого Петропавловска-Камчатского. Парня, в которого я влюбилась, звали Стас, второго не помню – он меня мало интересовал.Со Стасом мы не расставались двое суток без перерыва на сон. За это время мои губы опухли от поцелуев. Потом, по приезде в Ригу, ещё месяц я мазала их вазелином, задумчиво снимала корочки, вспоминая картинки свиданий, обрывки фраз, запах нагретой солнцем городской травы.Стас был редким примером какой-то особой северной гармонии. Он завораживающе говорил – хотелось бесконечно слушать, смешно шутил, с ним было легко и как-то по-домашнему что ли… Настоящий мужчина – это про него, или я его придумала. Такого идеального… Мы больше никогда не виделись, но короткий роман наяву превратился в долгий в письмах. Я получала их почти каждый день. Уже не вспомню его лица, но голос – низкий, волнующий, как сейчас говорят, сексуальный, – узнала бы наверняка. Позже я часто влюблялась в голоса, в особый тембр, даже в специфические дефекты речи. До сих пор люблю разговаривать по телефону с незнакомцами и часто рисую себе обладателя голоса. Иногда, при личной встрече, разочаровываюсь или удивляюсь своей фантазии. Еще помню его ровный, как по линеечке, почерк с чуть округлыми пузатыми буквами. Стас писал мне свои простые будничные истории про океан, про холодный полуостров, про друзей, про северный ветер. Мы строили планы, как он приедет ко мне в Ригу, и мы поженимся. Он погиб в пьяной драке ровно через сто писем. Мой платонический роман по переписке закончился, но в детском альбоме до сих пор храниться черно-белая фотокарточка из советского ателье с трогательной подписью на обратной стороне, написанной почерком с пузатыми буквами: «Люби меня, как я – тебя, мы будем счастливы всегда» и всего одно лишь письмо, где обещал водить меня по ресторанам три раза в день. Может поэтому я так и научилась готовить?
В
озвращение
,
учага
, Т
ая
Я вернулась в Ригу. Вика осталась в Москве. Она все-таки рискнула стать участницей конкурса «Мисс Чего-то Там с фуршетом» и очень выгодно подписала контракт с итальянским косметическим брендом в лице его владельца – сильно пожилого мачо, лет шестидесяти пяти, который лишил ее девственности взамен на европейский паспорт и стильную квартирку-студию в центре Рима.
В начале девяностыхх русские гейши стали суперпопулярны на Западе, и вскоре предприимчивые барыги-сутенеры начнут торговать «лохматым золотом», зарабатывая на этом бизнесе бешеные деньги.Вика бросит своего покровителя через пять лет, как только закончится срок контракта, продаст квартиру, выйдет замуж за студента, родит троих очаровательных погодок и уедет жить в маленький городок на озере Комо, где градообразующим предприятием будет фабрика по производству ручного кружева – семейный бизнес большой семьи ее молодого красавца-мужа. А ещё через пару-тройку лет мои подруги начнут массово покидать Родину.
Дома меня ждали расстроенные родители, для которых я придумала душещипательную историю о том, что мне не хватило лишь пары баллов, чтоб стать студенткой ВГИКа. Больше поступать никуда не хочу, ибо в печали, пойду работать. Папа не согласился и волевым решением отправил меня учиться на секретаря-референта. Считал, такая профессия девочке всегда пригодится, да и на экзаменах в ёоткроется мой московский секрет обмана, и покорно согласилась от греха подальше.
