— Ничего ты не понял, Павлик. Я ее привязать к себе хочу, — продолжал Владимир под звяканье вилок и стаканов, — так, чтобы она на все ради меня готова была, везде бы за мной пошла. Я хочу быть в ней абсолютно уверен. Мне надоели бесконечные постельные и интеллектуальные романы. Хочу отдохнуть. К тому же умственной деятельности мне на ближайшие полгода с головой хватит, а вот тепла, душевности и простого полноценного секса как раз недостает. И, поверьте, лучшего варианта, чем Анжела, мне все равно не найти. Над ней поработать надо, но она того стоит.
— По-моему, ты больше времени потратишь на «работу», чем на наслаждение плодами своих трудов. Ты же в конце августа уезжаешь.
— Я ее и в Питер возьму. Только не сразу, а когда устроюсь. Там она будет просто незаменима. Ведь иногда (особенно, если чем-то серьезно занят и отвлекаться на случайные связи не с руки) хочется, чтобы дома ждала любящая жена, вкусный обед, теплая постель. А искать этого у петербурженок — дело гиблое. Там у меня просто времени не хватит, чтобы приручить какую-нибудь барышню. Да и глупо делать из женщин, самой природой созданных для игр и страстей, домашнюю утварь, когда в российской провинции полно баб, душой и сердцем стремящихся к роли домашней принадлежности.
— Что вы там про вкусный обед из рук столичной кокетки говорили? — вынырнул откуда-то из клубов табачного дыма Димка. — Знал я тут одну барышню, успевшую в Москве пожить и тамошних манер нахвататься. Полина Ордынцева, не слышали? В пединституте на инязе работает. И зачем сюда вернулась, кому она здесь с таким нравом нужна, неужели сама не понимает? Вроде ведь умная баба.
— Это ты про свою последнюю интрижку рассказываешь? — Олег хлопнул Димку по плечу. — Поучительная история, ничего не скажешь. Только для женщин. А нам-то что? Наше дело маленькое.
— Так и что же эта твоя Полина?
— Да вроде всем хороша. В постели — сущий бесенок. И не глупа, хоть, несмотря на свой иняз, и не очень образованна. А только чего-то не хватает. Как бы это сказать?.. В общем, от одного лагеря отбилась, к другому не пристала. Наших обычных баб она явно переросла, а до столичных не доросла. Хотя, может, кто-нибудь из местных выпендрежников с претензиями и польстится на такую экзотику и простит ей неподобострастный взгляд и барские замашки.
— Да-а-а, вот так поживешь, как вы, в юности в столицах, а потом будешь всю жизнь в родном провинциальном городке страдать. Идите лучше водку пить, эстеты хреновы.
— Идем. Володь, так я что-то не понял, если ты свою славянку приручить-привязать хочешь и вся она такая добрая да душевная, зачем же ты ей этот трагический спектакль с отъездом устроил?
— Драмы сентиментальной душе всегда полезны. Сейчас пострадает, а зато когда я через недельку появлюсь и скажу, что отъезд переносится, — так обрадуется!
Анжела, благодаря стараниям Полины и бесконечным хлопотам на грядках немного успокоившаяся за прошедшие дни, возилась с попорченными какой-то гусеницей кустами крыжовника. Она что-то негромко напевала и с удовольствием подставляла солнцу голую спину. В калитку кто-то постучал. Анжела поднялась с корточек, машинально откинула с лица только что высохшие после купания распушившиеся волосы и хотела было позвать маму, к которой как раз должна была прийти соседка, но вдруг ахнула и прижала руку к груди. У калитки стоял Владимир, а на дороге у забора — его бежевый «Опель».
«Неужели он никуда не поехал?! Остался здесь из-за меня? Или пришел, чтобы забрать меня с собой, в Питер? Или что-нибудь случилось?» — терялась в догадках Анжела, еще не веря своим глазам и не двигаясь с места.
Наконец она сделала по направлению к калитке несколько неуверенных шагов. Владимир широко улыбнулся ей и пошел навстречу. В его улыбке и взгляде было столько радости, столько тепла и ласки, что Анжела не выдержала, подбежала и повисла у него на шее. Тут же она почувствовала, как на горячей от солнца спине сомкнулись прохладные нежные руки, а через мгновенье уже сидела в машине, едущей куда-то далеко из Коринки.
— Мой отъезд перенесся на конец августа. Это стало точно известно только вчера вечером, когда мне удалось напрямую связаться с моим научным руководителем. А так все передавалось через кого-то — там упустили, здесь перепутали. В общем, испорченный телефон. А я, как дурак, всю неделю ни за что не мог толком взяться — ни за работу по-человечески, ни за диссертацию. А уж как с тобой быть, и вовсе было непонятно. С одной стороны, обидно не видеть тебя, если есть еще время до отъезда, а с другой, зачем зря тебя тревожить — приехать раз-два, разбередить душу и опять прощаться? Этого мне тоже очень не хотелось. Вот и ждал, когда все окончательно прояснится, чтобы уж или уехать, или к тебе приехать, но уже надолго.
