Перед началом церемонии Вайолет загнала брата в угол возле угощения в виде съедобных композиций и постаралась заставить его увидеть все те способы, которыми Джозефина вставала между ними.
– Я хочу, чтобы мы попробовали строить отношения напрямую, – сказала Вайолет. – Без мамы, стоящей между нами. Мне хочется думать, что мы можем общаться. Ну, знаешь, только ты и я. Никакого притворства. Никакого сценария. Больше никаких попыток казаться кем-то другим.
В ответ Уилл только ухмыльнулся и спросил, как продвигается ее ксерофагия. Вайолет его не поняла, а Уилл не удостоил ее пояснением (диета из хлеба и воды). Она уничтожила его семью – сожгла, как любой мост, который когда-либо переходила. Да и кто знал, применимо ли еще это слово? Небрежный «боб» делал лицо Вайолет круглее, с хомячьими щеками. Масло, сахар, мука – все веганское.
Единственным вкладом Уилла в панихиду Роуз был выбор стихотворения в ее честь. Он выбрал «В память об актрисе» Виктора Дейли, и продекламировал его со всем блеском, который однажды уже проявил в своем детском моноспектакле по Эдгару По:
Оплакивание Роуз немного походило на оплакивание знаменитости. Уилл был тронут общим горем, сочувствием людей, но он не знал сестру достаточно хорошо, чтобы скорбеть на личном уровне. Роуз была принцессой, а не простой смертной. Для Уилла она была такой привилегированной, такой эффектной и такой старой, что никогда не казалась ему человеком из плоти и крови. С течением лет, превратившись в подростка, Уилл стал воспринимать ее как один из атрибутов старых добрых времен, о которых все любят поговорить. Роуз была похожа на дорогую машину или нулевую ипотеку. Она была символом их статуса: чем-то привлекательным, но нерациональным, чем-то, за что Херсты дорого заплатили.
После панихиды Уилл навестил мать, одетую в оранжевый тюремный комбинезон, и они сплетничали, как стервозные кровопийцы из мыльной оперы. Она посвятила его в последние новости своего развода и позднего романа, а он профессионально сделал ей маникюр (кутикула, базовое покрытие).
Как всегда, они говорили о Лондоне. (Джозефина: «Англичане ценят эксцентриков вроде нас с тобой».) Они все-таки переедут туда, обещала она, вот только наступит день ее освобождения – а их жизнь за границей станет только лучше с ее алиментами. Они снимут квартиру в Марилебоне. Она закажет для Уилла костюм из тонкой английской ткани у портного. Она будет отправлять его в знаменитый «Fortnum & Mason», самый дорогой лондонский гастроном, где продают сдобное печенье из засахаренных французских фиалок и лепестков роз. «А как насчет пирожных “Уильям”?» – пошутил он, но она не поняла. Она только посмотрела на него так, словно он рыгнул, не извинившись, и попросила показать статьи из газет и интернета с последними упоминаниями о ней. Сделанный в полиции снимок ее порадовал, хотя этого нельзя было сказать о заголовках. Тем не менее, она схватила его руку и сказала:
– Уилл, никогда не забывай того, что я тебе сейчас скажу. Обещаешь? – Он пообещал. – Пусть уж лучше тебя ненавидят, чем не замечают.
Он ей поверил. В основном, когда он звонил или навещал ее, они говорили о Вайолет. Как эгоистична была Вайолет. Как ужасно Вайолет обошлась с Джозефиной. Как Вайолет опорочила Роуз и ее память. Джозефина никогда не спрашивала Уилла ни о припадках, которые он, очевидно, перерос, ни о его (то ли настоящем, то ли нет) синдроме Аспергера. Уилл любил представлять, что если она его все-таки спросит, он мог бы рассказать ей о своих трудностях с учебой – о том, что он отстал, по меньшей мере, на два класса в естественных науках, географии и математике; о том, как мальчишки иногда толкают его в коридорах и называют педиком и извращенцем; о том, что он наконец-то занялся неуклюжим, неловким сексом с корейской студенткой по обмену, чтобы доказать, что они неправы. Он любил думать, что она бы утешила его, как женщина из ситкома или с открытки ко Дню матери; что она сказала бы ему быть самим собой и окружать себя людьми, которые не просто мирятся с тем, какой он есть, а любят его за это. Однажды, когда Уилл плакал в душе – плакал, потому что консервативный парень из первоклассной семьи, скрытый гей, в которого он был влюблен, ударил его кулаком под ребра, – Уилл представил себе, что мать баюкает его и уверяет, что его жизнь сложится блестяще. Потому что он того стоит. Потому что он особенный.
В эти дни голова Уилла шла кругом от необычных слов.
