На щеках матери появились два ярко-розовых пятнышка. Она упорно смотрела в сторону и мяла в руках бумажку.
- Да я, наверное, пойду, - неуверенно проговорила Мила, глядя на меня во все глаза.
Я так и читала в этом взоре: ну же! Скажи, что мне сделать!
- Может, сходишь в магазин за винцом? - попросила ее. - Минут двадцать хватит тебе?
Коечно, пить я не собиралась, но пусть это сработает как лишний повод для матери не думать, будто я беременна. Черт! Надо было врача предупредить, чтобы пока молчала в эту сторону! Так, ладно, это успеется, мне ведь на прием совсем скоро.
- Хорошо, на полчасика отбегу, - сказала Милка, начав суетливо одеваться.
Я бы дорого дала за то, чтобы она осталась и присутствовала при предстоящем разговоре. Но ведь я и впрямь большая девочка, справлюсь одна.
Наконец, Мила ушла, а я указала маме на кухню.
- Идем, буду выслушивать все, что у тебя есть на душе.
Прозвучало двояко - вроде и правдиво, потому что мне впрямь хотелось знать, с чем пожаловала мама, а вроде и настолько наполнено сарказмом, что не заметить его было невозможно.
Мы устроились за столом, мама положила перед собой лист бумаги и вперила в него потухший взгляд. Какое-то время молчание, которое образовалось между нами, давило со всех сторон, но оно рассеялось, когда мама заговорила:
- У нас с Маратом действительно есть секрет… Я не хотела, чтобы ты знала… потому что будешь переживать…
Она произнесла эти слова и запнулась, посмотрев на меня с таким чувством, которое я никак не могла интерпретировать. Что посылал мне этот взгляд? В нем точно таились вина, попытка мысленно попросить прощение, но в то же время будто бы уверенность, что мама поступала правильно, когда утаивала от меня что-то. То, что они с Маратом делили на двоих…
- Если вы спите… то конечно, я буду переживать, - фыркнула, растерев лоб ладонью.
Дурацкая голова снова кружилась, а в горле появился комок.
- Вер… Я больна… Смертельно, - шепнула мама, вновь отчего-то покраснев.
Она протянула мне тот документ, который принесла с собой. Им оказалось заключение врача. Я поняла, что именно читаю, но когда бегала глазами по строчками, осознавала, что ни черта не соображаю. Онкология… какая-то там -цинома… Четвертая стадия…
- Она неоперабельна, от химии я отказалась, - залепетала мама. - Марат злится, говорит, что мне нужно хвататься за любой шанс, но я… против. Я хочу дожить спокойно, без того, чтобы быть привязанной к больничной койке…
Мои глаза округлились, я смотрела на мать и только и могла, что видеть ее… А все слова, которые она произносила, как будто бы слушала, но не слышала.
- Тогда мы, конечно, не танцевали. Я просто была у врача, ну и он в очередной раз сказал, что мне осталось недолго. Твой муж тогда просто меня успокаивал…
Я вскочила из-за стола, отбросив от себя бумажку, словно ядовитую змею. Метнулась к окну, безуспешно пытаясь унять отчаянно колотящееся сердце. Моя мама больна… Она скоро умрет!
- Я не хотела тебя расстраивать… - шепнула мама.
- То есть, ты предпочла бы, чтобы я столкнулась с твоей смертью внезапно? - прохрипела я, обернувшись к матери.
У меня все это в голове не укладывалось, но то, что говорила мама, в корне меняло дело. Если, конечно, это правда, а не выдумка, которой они с Валиевым пытаются прикрыть грешки…
- Вера, теперь ты все знаешь. Я болею, мне осталось недолго. Умоляю, не ругайся на Марата и не подозревай его ни в чем. Он твой муж, он тебя любит.
Она тоже поднялась из-за стола и, так и не забрав свой диагноз, направилась к выходу из кухни. В любой другой ситуации я бы бросилась к ней, обняла бы крепко-крепко и разрыдалась. Но сейчас все так ужасно запуталось!
«Может, догадывается о нас», - вспомнились мне слова Марата.
«Догадывается о нас» - не равно «догадывается о твоем диагнозе»… Я цеплялась за этот вывод с отчаянием сорвавшегося со скалы альпиниста.
- Мам… мне надо об этом подумать, а потом мы сядем и все вместе поговорим, - просипела я вслед матери.
Она кивнула и быстро вышла из кухни, а потом - из квартиры. И я, оставшись наедине с жуткими новостями, только и могла, что думать: лучше бы она просто легла в постель моего мужа…
2.3
Мозговой штурм, который мы устроили с Миленой вдвоем, никакого света на данную ситуацию не пролил. Милка лишь просмотрела бумаги, которые мама принесла, и сказала:
«Хорошо бы, конечно, чтобы это была ошибка, но помнишь соседа твоего по даче? Как он узнал, что при смерти, практически перед тем, как отправился на небеса?»
О, конечно, я это помнила. Дядю Жору обожали все детишки, с которыми он был знаком. Эта участь не миновала и меня. Он постоянно то конфетку давал, то просто истории какие-то рассказывал. Не пил, только папиросами баловался. А сгорел мгновенно - заболело под ребром, а когда пошел к врачу, оказалось, что у него уже четвертая стадия и жить осталось от силы месяц…
В общем и целом, после ухода мамы и Милены я только и могла, что метаться из угла в угол по квартире, не представляя, что дальше с этим всем делать. Когда же вернулся Марат, которого я встретила в прихожей, сначала я всмотрелась в лицо Валиева, потом брякнула: