Сейчас югослав заснул, да и у самого Тимофея глаза слипались. Но нужно было дать личному составу отдохнуть, да и рыжую успокоить.
– Ты лучше честно скажи: в тюрьму или помурыжат и хлопнут? – шептала Лизавета. – Я же не специально с Генрихом спала. Он меня, можно сказать, принудил и изнасиловал. А? Чего мне будет? Может, взятку кому дать? У меня немного денег и побрякушек найдется. Могу и натурой, я сладко-распутная.
– Вот про это лучше и не заикайся. Взятки у нас не берут. Может, в тылу где-нибудь, там может быть. А здесь нет, не тот случай. Мой совет: рассказывай все без утайки, помогай следствию. Со своей стороны характеристику дам командованию: помогала и содействовала, участвовала в бою.
– И на том спасибо. А если, Тимочка, наоборот? Без канцелярии, а? Я тебе сейчас тихонечко так вкусно сделаю, что на седьмом небе будешь. Даже два раза. И преступать тебе ничего не надо, я паспорт сама вытащу: ну заснул с усталости, а?
– Руку убери, Лизавета. Я же ясно говорю: не тот случай. А со мной уж точно не тот. Я женатый, и сын у меня недавно родился.
Бессовестная девица вздохнула:
– Поздравляю. Да, тут мне вообще, отцым-поцим, не повезло.
– Слушай, Лизка, ну куда ты вообще денешься? Наши же везде будут. Не завтра, так послезавтра. Все равно найдут.
– Так уж и везде? Ты, Тимочка, щедро преувеличиваешь.
– Везде и будут. Везде, где надо, – твердо сказал сержант Лавренко, отпихивая не спешащую убраться ладонь задержанной. – Так что думай о будущем. И лучше без распущенности.
– Я вас умоляю, да я только о том и думаю. Время нервное: то в тюрьму, то на опыты, постели грязные, да еще мужчины нездоровы через одного…
Тимофей понимал, о чем она. В сумке Лизаветы, кроме паспорта, помады да нескольких несчастных рейхсмарок, хранилось изрядное количество презервативов. Собственно, там в основном резинки и были. Если вдуматься, ужасная жизнь у девки.
Пригревшаяся Лизавета умолкла и задремала. Тимофей, видимо, тоже ненадолго уснул, поскольку, когда открыл глаза, вздрогнул:
– Вот ты дура!
Задержанная налепила на щеку подарок старшего лейтенанта и с фальшивым чирьем выглядела просто кошмарно. Хихикнула:
– Я вас умоляю, шикарная ж вещь. Пригодится, спрячу, не нашмонают…
– Только не говори, куда прятать будешь. – Тимофей посмотрел на часы. – Пора нам готовиться, скоро на исходную выходить.
Перекусили взятым у битых немцев безвкусным шпиком и невкусным хлебом. Все слегка отдохнули, радисту было так себе, но бодрился. Прислушивались – перестрелка в паре кварталов от опергруппы то разрасталась, то стихала. Ближе к реке продолжали серьезный бой. Но то в отдалении, а что на Господаря Фомы – фиг угадаешь. Фрицы со стороны крепости вели жидковатый, но упорный обстрел. Наверное, просто из вредности, чем с тактическими устремлениями.
– Так, товарищи. Судя по поведению мирного населения (мелькнули тут через двор тетеньки пару раз), рядом с нами спокойно, – объяснил обстановку сержант Лавренко. – Просачиваемся, соблюдая предельную осторожность. Порядок движения: Сречко ведет, за ним – пораненный специалист эфира, гражданка Лизавета, я замыкаю.
– Чего ж за мной не замыкать, я с тыла ничего себе, – ядовито подтвердила рыже-задержанная.
– Мы это уже обсудили, – напомнил Тимофей. – Иди культурно, в случае чего поможешь подраненному человеку.
– Что я, вовсе подорванная? Помогу, – пробурчала девица, любящая, чтоб последнее слово за ней оставалось.
Начали выбираться из надоевшего курятника. Шинель Тимофей оставил, надел лямки неудобной коробки с рацией, расстегнул верхние пуговицы ворота гимнастерки – позже пониже ее раскроем, пусть тельник сияет. Выход к своим – тот еще маневр, могут и обознаться.
Не угадал. Оказалось, не выход к своим, а проход через улицу будет поопаснее. Улица-то плевая, узкая – полтора десятка шагов. Сречко глянул за ворота – пусто, а только выбрались, как в небе засвистело. Тимофей, чувствуя, что свист нехорош, гаркнул «Ложись!» и толкнул задержанную. Упали под стену, югослав присел на другой стороне.
Долбануло почти прямо над головой. Тимофея сильно двинуло в спину, повернуло на бок. В дыме и бело-красной пыли услышал, как разом вскрикнули радист и Лизавета. Сам боли не почувствовал…
Задержанную два мелких осколка клюнули в бедро, Шелехов получил металла в правый бок. Мина легла на край крыши, иначе еще похуже было бы.
– Спокойно! Слегка задело, сейчас замотаем, – ободрял Тимофей.
Они с югославом под руки тянули радиста обратно во двор. Лизавета ковыляла сама, зажимая под полой пальто пораненное место, кровь капала сквозь тоненькие пальцы с яркими ногтями.
Завалились обратно в «голубятню», Тимофей ногой раскинул шинель, уложили раненого.
– Да что за невезение, – стонал Шелехов. – Сильно там?
– Не, неглубоко, но ребра подзадеты, – пояснил Тимофей, вспарывая ткань вокруг раны. – Больно будет, брат, уж терпи. Характер ранения такой мерзкий: болит и дергает сильно, зато заживает быстро. Нам на курсах объясняли.
На самом деле рана была так себе – проникающее. На курсах о том не очень-то объясняли, больше по плацдарменному опыту понятно.
