– А помнишь, к нам в прошлом году привезли девочку-мамку: ей шестнадцать, папке – шестнадцать с половиной. Девочка рожает двойню. Так этот папашка-двоечник, как бы его помягче обозвать, и говорит: «Вот этот, что побольше, точно мой…»
А Бобровский продолжил, имитируя голос папашки-подростка:
– «А второй-то чей?…»
Вера засмеялась, а за ней и Бобровский начал смеяться – наверное, впервые за этот длинный день. Вера бросила на него быстрый взгляд и тут же опустила глаза. «Ну и зачем мужику такая красота, спрашивается? Работать же мешает…» И сразу вспомнился муж Сергей, его ревность – то шутливая, то самая настоящая, нескрываемая. Имела ли она под собой основание? Положа руку на сердце, Вера не знала, что на это ответить – даже самой себе. Владимир Николаевич Бобровский занимал в ее жизни очень значительное место. Она восхищалась им так искренне, уважала его так глубоко, что до влюбленности было – рукой подать. Одно неловкое движение, одно лишнее слово, один взгляд, пристальнее, чем нужно, и… Лишь какой-то безошибочный женский инстинкт подсказывал ей, что надо изо всех сил этого соблазна избегать. И не испытывать судьбу.
Как будто подслушав Верины мысли, Бобровский внимательно посмотрел на Веру Михайловну. Но – опоздал: она их уже прогнала, по крайней мере – с ясного чела. И теперь сидела, допивая ароматный чай, ощущая, как душевные силы возвращаются с каждым горячим глотком.
Владимир Николаевич отставил свою пустую чашку и сел по-другому: положил оба локтя на колени, сцепил руки под подбородком. Вопрос, последовавший далее, был вполне в его стиле: с места – в карьер, без преамбул и прочей беллетристики…
– Верочка, а ты ЭКО не хочешь попробовать? Будет сразу двойня. Или даже трое… пацанят. Муж на донора согласится? – спросил он.
«А здорово, что я в него не влюблена. Просто класс, – похвалила себя мысленно Вера, – а то бы сейчас зарделась как маков цвет, с его этими неожиданными перескоками с темы на тему». А вслух ответила:
– Я не соглашусь.
– А время, Вера, не упустишь? – продолжал допрос Бобровский.
Вера без особой нужды стала поправлять прическу:
– Вы же сами меня обследовали, Владимир Николаевич. И сказали: «Вера, верь!» Вот я и верю.
Бобровский понял, что сейчас Вера не особо расположена обсуждать самый больной свой вопрос.
– Я САМ сказал? – спросил он, сделав подходящее интонации важное лицо. – Ну, если сам Я… Ладно, Верочка, еще обсудим с тобой это дело…
– Не сегодня, хорошо? – тихо попросила Вера.
Она примерно знала, о чем может пойти речь. Одной коллеге врачи из центра репродуктивной медицины нашли донора, просто портретно похожего на ее мужа, причем все данные, включая довольно редкую группу крови и отрицательный резус, полностью совпадали с мужниными. У донора был тот же тип лица, голубые глаза, предрасположенность к гипертонии, он даже лысеть начал так же, со лба… В общем, они согласились. Девочки-близнецы родились потрясающе похожими на отца, не взяв от матери ровным счетом ничего. Муж был потрясен и счастлив. Особенно, когда малышки подросли и стали картавить «р» точь-в-точь, как он сам… Он по этому поводу даже к логопедам обращаться не хотел!
Вера совсем не была уверена, что Сергей проявит похожий энтузиазм по поводу ЭКО. Совсем не уверена. И, кроме того, она действительно доверяла Бобровскому, который, детально изучив ее проблему, не только сказал историческую фразу «Вера, верь!», но и подкрепил ее убедительными медицинскими выкладками.
А в тринадцатой палате Варя заканчивала телефонный разговор с мужем:
– Ты тепло их одел? Ну-ну, без фанатизма… Давай займемся закаливанием летом, да? Ну, все. Я на тебя надеюсь… И я…
Оля Захарова, украдкой слушавшая негромкий разговор, в котором Варя сказала лишь несколько фраз, спросила с улыбкой:
– Хороший у тебя муж, да, Варя?
Варя скосила глаза на читающую с безучастным видом Берестень и улыбнулась в ответ:
– Муж? Да я, пока не убедилась, что он хороший отец, не выходила за него замуж.
Дверь открылась и вошла мамочка Лазарева, зябко, несмотря на тепло в палате, кутаясь в свой пушистый халат. Она села на свою кровать и тяжело вздохнула:
– Завтра. Кесарево. Боюсь.
Залезла с ногами на кровать, повернулась к Варе:
– Ладно. Завтра будет завтра. Варя, ты же так и не рассказала про своего спортсмена…
Варя кивнула:
– Если хотите – расскажу…
И рассказала бы, если бы Прокофьевна не провозгласила в открытую дверь:
– Кушать подано!
Рассевшись по своим местам, мамочки с сочувствием заглянули в тарелку Берестень: девятый стол – перловая каша, не сдобренная маслом. Даже для нелюдимой Светланы такое гастрономическое наказание казалось жестоким. Но она, тяжело вздохнув, все же начала осторожно ковырять серую массу ложкой.
Варя улыбнулась Берестень, кивнув на ее тарелку:
– Что, невкусно?
Светлану даже чуть-чуть передернуло:
– Гадость… Ни соли, ни масла…
Варя, храбро хлебнув рассольника, который, будь она дома, был бы не диетическим, зато в тысячу раз вкуснее, ободряюще произнесла:
– Ну, ничего. Стоит потерпеть.
Берестень перестала жевать, подняла на Варю мученический взгляд:
