Мамочки мои… или Больничный Декамерон полностью

– Рита, мне нужно уехать дня на два… ну, на три. Максимум – на пять. Да, в общем, на неделю. В область, недалеко… Приступаем к реализации самого моего амбициозного проекта. – Макс постепенно воодушевился, снова его голос наполнился оптимизмом. – Если все получится – я в обойме топ дизайнеров нашей с тобой современности. Ты в меня веришь?

И Рита смягчилась:

– Ты же знаешь, я в тебе не сомневаюсь. Вот бы наш сын был на тебя похож…

Макс понял: он прощен, он любим, он нужен… И продолжил излагать своим выразительным голосом:

– Чтобы быть счастливым, мальчик должен быть похож на маму. Я хочу, чтобы мой сын был умным и красивым, как его мать.

Он украдкой бросил взгляд на часы, встроенные в кухонный шкаф, и начал поспешно поглощать бутерброд, быстро запивать его кофе:

– Все. Опаздываю…

Рита, так и не притронувшись к своему завтраку, встала, чтобы проводить его до прихожей. Там взяла с полки ключи от машины, протянула ему:

– Мы будем тебя ждать.

Макс после этих слов как-то сник, обнял ее крепко и прошептал, чтобы она не слышала, как прерывается его голос:

– Звони мне, если что, я все брошу и примчусь. Все брошу…

Рита погладила его по голове, нежно поцеловала:

– Не волнуйся. Все будет хорошо. Любишь?…

Макс смолчал, только крепко зажмурил глаза, как будто ему стало внезапно очень больно. Поцеловал ее в висок:

– Люблю – мое второе имя…

Лукавое лицо санитарки Прокофьевны чаще всего излучало доброту и сочувствие, но когда оно просунулось в дверь пятой палаты, то выглядело почти праздничным:

– Мамочки, в столовую! Кушать подано!

Рита, повернув лицо в сторону Прокофьевны, которая только что подала самую популярную театральную реплику, спросила у санитарки:

– А что у нас там сегодня подано?… Яйца пашот? Лазанья? Ризотто?

Веселая Прокофьевна назидательно продекламировала:

– Гречневая каша – матушка наша, а хлебец ржаной – отец наш родной, – и исчезла.

Лиза перевязала поясок халата, обернулась к остальным мамочкам:

– Ну что, пошли? – и погромче, повеселее добавила: – Рота, подъем!

Мамочка Лиля, попавшая в отделение с отеками, сказала, осторожно садясь в постели:

– Господи, Лиза! Ты бы еще скомандовала: в ружье!

Лиза переспросила:

– А почему – в ружье?

Лиля, протерев припухшие со сна глаза, объяснила:

– Это значит – «тревога».

Другая мамочка, Василиса, нащупывая ногами тапочки под кроватью, протянула лениво:

– Ну какая у нас тут тревога… Тишь, гладь и божья благодать… Сплю целыми днями, как медведь.

Лиля тоже потянулась:

– Так ведь зима… Вся природа спит… За окном все время сумерки… Не хочешь – уснешь. Привет новеньким.

Рита в ответ на приветствие помахала ладошкой, по примеру политических лидеров. Мамочки вышли гуськом в дверь и двинулись по коридору, влившись в разномастную толпу мамочек.

Лиза и Рита держались вместе, так же как Лиля и Василиса, попавшие в отделение чуть раньше. Лиза сказала, кивнув на Лилю:

– Вот ты – юрист, но с первого взгляда так на тебя и не подумаешь. А по Лиле сразу видно: девушка – из семьи военнослужащих, потомственная офицерская жена.

Рита усмехнулась:

– А ты и мужа на глаз определяешь?

Лиза таинственно покачала головой:

– Я много чего «на глаз» определяю, но про мужа Лиля сама рассказывала… Он у нее майор, по-моему. Но каких войск – что-то я не зафиксировала.

Рита решила спросить:

– Твой тоже военный?

Лизино лицо на мгновение как будто осветилось – вспомнила мужа:

– Что ты! Ни боже мой, совсем не от мира сего: дизайнер. В армии ни дня не служил, у них в театрально-художественном институте только военная кафедра была, но все равно, так по утрам мне и командует: «Рота, подъем!» Это я у него научилась.

Лиза не заметила, как Рита слегка напряглась, потому что идущая навстречу медсестра Таня тормознула мамочек: