– И так потеряли несколько дней, – охлаждал его романтические страсти барон фон Тирбах. – Откажись мы от этих блужданий по водам, давно были бы в Карпатах. В горах прорываться через линию фронта всегда легче.
И только капитан Бергер оставался невозмутимым. Вечно полусонное, исхудалое лицо его продолжало хранить на себе печать великомученичества; укоренившаяся в нем психология лагерника напоминала о величайшей из лагерных мудростей: «Не высовываться», – а то, что для остальных диверсантов казалось тяготами «цыганских бегов», для него все еще оставалось сладостью свободы.
Кроме того, у Курбатова создавалось впечатление, что не очень-то этот капитан вермахта стремился поскорее оказаться по ту сторону фронта. И не только потому, что не спешил на передовую. Просто что-то подсказывало ему, что офицер вермахта, умудрившийся попасть в лагерь военнопленных, с такой же неотвратимостью может попасть затем в лагерь гестапо. Ибо пойди, докажи…
Однако их библейский спор относительно того, оставаться ли в раю или же предаваться бренным тяготам блудных сынов отечества, был решен совершенно неожиданным, хотя и естественным образом. Выглянув поутру на покрытую росой палубу, Курбатов услышал приглушенные голоса. В эту ночь он решил не выставлять охраны, чтобы дать возможность своим стрелкам основательно отдохнуть перед дорогой, и теперь опасался, что рядом с катером, за холмом, устроена засада.
Едва он успел разбудить остальных диверсантов, как прогремели первые выстрелы, и пули начали испытывать на прочность бронь корабельной обшивки.
«То ли понятия не имеют, как подступиться к кораблю, то ли стремятся выманить из металлического чрева на палубу, а затем на берег, – прикинул Курбатов, залегая рядом с пулеметной башней, в которой устроился фон Тирбах. Тем временем Власевич уже подполз к орудийному щитку на носу, а фон Бергер засел у входа в машинное отделение. – Только бы не пустили в ход гранаты».
– Москали, сдавайтесь! – послышался крик неокрепшей юношеской глотки. – Все равно вам отсюда не уйти!
– Эй, кацапы, выходи, отвоевались!
– Что они там кричат, Власевич? – не понял Курбатов. – Что такое «москали»?
– Сейчас узнаем, – спокойно ответил Власевич, не оглядываясь.
Он выстрелил на голос, и мальчишеский, почти детский вопль раненого подтвердил его репутацию лучшего стрелка диверсионной школы Русского фашистского союза. В ту же минуту фон Тирбах прошелся по кустарнику и холму из крупнокалиберного пулемета, буквально выкашивая кусты и тонкие деревца. А Курбатов, приподнявшись, с силой метнул в сторону холма лимонку.
По выстрелам, последовавшим в ответ, Курбатов определил, что нападающих осталось двое и теперь они метнулись в разные стороны косы, у основания которой засел их «сто седьмой».
– Сдавайтесь, большевики, все равно сейчас подойдет подкрепление и всем вам конец!
– Стоп, прекратить стрельбу! – предупредил своих легионеров Курбатов. – По-моему, эти люди принимают нас за большевиков.
– Точно, – отозвался поручик Тирбах.
– Тогда вопрос: кто они? – продолжил мысль командира Власевич.
Однако первым нашелся капитан фон Бергер.
– Не стрелять! – решительно скомандовал он по-немецки. – Здесь германские солдаты! Здесь нет большевиков, не стрелять!
– Слушай, да там немцы! – донеслось из-за холма.
– Врут. Откуда им взяться здесь, да к тому же на катере?
– Еще один выстрел, и вы будете расстреляны! – вновь ошарашил их своим немецким беглый пленный. – Здесь капитан вермахта фон Бергер. Я представляю на Украине немецкое командование! Кто вы, националисты?!
– Да, националисты! – ответил один из нападавших по-немецки.
– Ну и накаркали же вы, Курбатов! – удивился Власевич. – Действительно, националисты.
– Бандеровцы? – спросил фон Бергер.
– Нет, батьки Бульбы!
– У них здесь что, до сих пор «батьки» гуляют, а, Власевич? А ты уверял меня, что Гражданская в этих краях давно закончилась.
– Вместе со мной – белогвардейские офицеры! – продолжал вести переговоры фон Бергер. – Они тоже против большевиков! Пусть один из вас подойдет к катеру. Слово офицера, мы гарантируем ему жизнь.
– Пусть один из вас подойдет к нам! – вновь последовал ответ на ломаном немецком.
Бергер помолчал, выжидая решения командира группы.
– Фон Тирбах, у вас нет желания пообщаться? – поинтересовался Курбатов. – По-моему, вы вполне сойдете за немецкого офицера.
– Могут раскусить, что я русский немец, и решить, что это подвох, что меня выпустили в виде приманки.
– Тогда я пойду, – вызвался капитан. – Если они действительно националисты, стрелять в немецкого офицера вряд ли решатся. По крайней мере сейчас, когда мы и они, по существу, оказались союзниками.
– А раньше не были? – не понял Власевич.
– Раньше они нападали на наши посты и колонны не реже, чем на русские, чем красные партизаны.
– Оказывается, у вас здесь были свои забавы, – великодушно подытожил обмен воспоминаниями Курбатов. – Благословляем, капитан фон Бергер. Постарайтесь держаться как можно убедительнее.
– Не забудьте, капитан, что мне обещано по кружке пива в каждом из пивных подвальчиков вашего Брауншвайса[27].
