Рассказывая все это, он, не осмеливавшийся взглянуть в глаза жертве, теперь краем глаза все же следил за теми, кто его только что унижал. Он их пугал. Людей, которые пережили самое страшное потрясение тогда еще, при потере ребенка, уже трудно было привести в трепет, но он чувствовал в этой своей мести удовлетворение от того, что и страх, и ужас, и внутренний протест на лицах он явственно видел. В это время передо мной был уже не робкий, забитый Чикатило, а тот, кто в прижелезнодорожных густых чащобах терзал очередную жертву. Это был убийца, вдруг почувствовавший гордость силой своей.
Часто с началом судебного заседания у Чикатило возникала потребность говорить. Кажется, что несет околесицу — глухой его голос в зале с ужасной акустикой расползается. Регулярно я делал в блокноте заметки — его разговоры, часто об одном и том же. Уговорив охранника, стоявшего прямо перед Чикатило, включить диктофон, несколько раз записал полностью. Там много словесного мусора. Но есть и очень любопытное: Чикатило много раз говорил о Председателе Президиума Верховного Совета СССР Анатолии Лукьянове, сидящем после августовского путча в «Матросской тишине». Как о равном по рангу. О человеке, с которым вместе должны были разрабатывать политику и иметь одинаковый политический вес. Но так получилось, что сражались они, к торжеству Чикатило, друг против друга.
Не дает ему покоя та, давняя мечта о славе, об известности. Было ясно: он себя представляет совсем иначе, чем воспринимаем мы, посторонние. И, став волею судьбы в центре печального, страшного в своей сути процесса, Чикатило начинает примерять на себя непонятно какую славу. Я, наблюдая за ним, жду, когда выявится, какую именно славу он вознамерился снискать себе теперь. Когда он рассказывал о новых убийствах — почувствовал: на кого-то он может навести страх. И он ловил момент, чтобы «добавить».
Его спрашивают участники процесса: неужели так ни одна жертва и не оказала ему сопротивления? Чикатило, кажется, искренне удивляется этому, смотрит на судью, задавшего вопрос, как на ненормального. Молчит, сделав и без того узкие губки еще тоньше. Длинный его нос, кажется, удлиняется. Чикатило просто обескуражен таким глупым вопросом. Вся эта гамма чувств выразилась в какой-то еле заметной волне, пробежавшей по лицу, вроде улыбки: злой, насмешливой, даже яростной. Но так, легкая волна — я уж его лицо изучил, знаю и по рассказам защитника Марата Хабибулина, и многие месяцы проведшего с Чикатило один на один следователя прокуратуры Амурхана Яндиева. Благодаря им, и я научился быстро определять смены настроения подсудимого по таким вот слабым проявлениям. Делая вид, что такой вопрос и ответа не стоит, Чикатило, худой, какой-то весь прозрачный и даже при росте 180 сантиметров кажущийся маленьким, невидным, невзрачным и даже ничтожным, отводит в стороны тонкие локотки, будто им мешают прижаться и телу мощные бицепсы чемпиона-тяжеловеса, наклоняет голову и уже не тем своим обычным тихим голоском, а каким-то другим, более низким, покровительственно спрашивает:
— А куда им было деваться? Я как на-ва-люсь всей своей массой, а ну — сто килограмм, даже больше… Куда-а там!..
Он безнадежно машет рукой, рубашка в оранжево-черно-белую клетку с надписью «Олимпиада‑80» при этом болтается, как на вешалке, на этих худых, прозрачных, желтоватых мощах. Но какая вера в его движениях: и в свою мощь, и в значительность. Он уже уверовал в себя и теперь не закрывается при появлении репортеров с камерами и не несет обычную галиматью: когда появляются камеры, он незаметно на себе все поправляет, раздвигает плечики — Чикатило начал не только понимать, что становится знаменитостью. Он создает образ преступника сурового и непроницаемого.
А мне все рассказ нашего земляка, Антона Чехова, вспоминается в таких случаях, когда я вижу эти приготовления Чикатило к съемкам. В одном его рассказе есть герой: ничтожный, забитый, маленький человек, мечтающий стать известным. И вот однажды он попал под извозчичью пролетку. Об этом появилась строчка в разделе хроники городской газеты. Прочитавшие сочувствуют, а он — с гордостью показывает: о нем в газете написано.
