Сидеть он не мог, пошел по вагонам. Беспокойство росло, природу этой тоски он знал, понимал, что именно его тянет из конца в конец электрички и обратно. Целеустремленно пробежав, затем вернувшись, ничего для себя интересного не нашел. Являясь здесь не гостем — хозяином, Чикатило умел отличить хуторян от дачников, дачников от потрошителей дач, садов, огородов, погребов, этих — от праздношатающихся. Мальчики и девочки, которым некуда себя деть, были ему понятнее, ближе, он безошибочно мог увидеть в глазах ребенка тень, по которой и угадывал заброшенность или просто временную неудачу, которую можно легко снять, посочувствовав. Ребенок умеет ответить на добро, он готов пойти куда угодно за человеком, понявшим и принявшим на себя беду, которая для любого взрослого кажется ничтожной, а то и смешной. Такое не каждый взрослый способен понять, разве, может быть, очень сильный или очень слабый, сам испытавший и узнавший, что такое унижение или груз недетских забот…
Электричка привычно катила вдоль берега Дона. Вот уже и под аксайский автомобильный мост через речку нырнули. Сразу за ним внизу начинался песчаный берег с редкими рыболовами, который прерывается сначала горами песка и щебня, выгружаемого с барж, а потом, напротив стекольного завода, лодочной станцией. Оттуда до самой остановочной площадки «Аксай» растянулся непрерывный песчаный пляж, который он не любил: застывшие дома на высокой круче правого берега Дона неусыпно следили квадратами окон за берегом, широкой полосой воды и даже за паучками машин, бегущих по светлой ленте на той, дальней стороне береговой полосы.
Но пляжи эти он рассматривал, не отрываясь. Волнение его усиливалось, когда видел обнаженные тела пляжников, забывших, что за ними могут наблюдать, сценки, которые приводили в трепет и в то же время в ярость. Даже и увидев нечто для себя интересное на этом пляже, он не мог здесь сделать остановку и попытаться войти с кем-либо в контакт уже из-за одних только окон, из которых виден каждый кустик на пляже не просто, а сверху. Для него был надеждой теперь, пожалуй, только новочеркасский пляж. Из электрички он, правда, виден как на ладони, но дикие, широкие заросли камыша в два человеческих роста были сплошными темными безбрежными пятнами. Он очень надеялся, что новочеркасский пляж «вознаградит» за все неприятности последних дней.
У города Аксая Дон свернул далеко в сторону, началась речка Аксай, и зимой теплая от подогрева Новочеркасской ГРЭС. Она сначала прямо шла рядом с дорогой, еще стояли на ней суда, а после затона крутнула и убежала вправо, в пойму, вернувшись снова к дороге после остановки Пчеловодная. Но ни эта платформа, ни Александровка, ни Большой Мишкин его не интересовали. Ждал новочеркасские пляжи, и они показались. Камыши.. Так… Там — трое отдыхают… Камыши… Мальчик? Мальчик… Чикатило подобрался, он уже встал в охотничью стойку, продвигаясь, как и все, к выходу… Так… Мальчик, значит… Внутренне он уже бежал, летел, карабкался, срывая ногти. Мысленно был уже там, уже рисовал картины, от которых захватывало дух… Но кто знал о ликовании человека, который спокойно, безошибочно направлялся после трудов праведных в то место на пляже, где, судя по уверенной походке, привык отдыхать? Кто знал, как подрагивают его мышцы, тело наливается молодой, неуемной какой-то силой? Кто знал, что, увидев мальчика на прежнем месте и спокойно раздеваясь, потом входя в воду, ныряя, возвращаясь на берег, он был уже не охотник в обычном понимании. В его мозгу уже возникали новые картины. Он — партизан. И его задача — взять «языка». Теперь он уже мгновенно оценил обстановку, высчитал, когда, куда пойдет мальчик, где он выжмет одежду, где переоденется, и уже точно знал, что занимать исходную позицию должен ближе к камышам, что там придется брать…
Из Ростова приближалась следующая электричка. Среди ее пассажиров у одного из окон сидела сослуживица Чикатило, Нина Федотенко. Толкнув сидящего рядом сына, указала на пляж:
— Смотри, Андрей Романович… А что ж у него, тоже отгул?..
А Чикатило пристально, хоть и незаметно, следил только за мальчиком, его интересовало, не спешит ли тот на уходящую электричку. И когда одиннадцатилетний Ваня с одеждой в руках приблизился, Чикатило наклонился, будто поправляя пиджак, ловко скользнул в карман за ножом и, направляясь к зарослям камыша, словно только заметив Ваню, сказал:
— А, ты тоже… Правильно… Пойдем, выжмемся… Дело мужицкое…
Ваня пошел вперед, продираясь сквозь камыши, потом Чикатило пошел первым, зная: раз они уже вместе, мальчик не остановится, пока будет идти он. Нож был маленьким, с лезвием сантиметров шесть. Он не выглядывал из кулака…
Тот же день капитану внутренней службы Олегу Ф-ну, кажется, не обещал каких-то необычных забот. В исправительно-трудовом учреждении, где он служил, случались происшествия и всякие неприятности, но были они обычными, работа есть работа, хоть ты детали точишь, хоть дело имеешь с людьми, у которых судьба порой темнее ночи и от которых всего ждать можно. Но такая работа. Утром он обещал сыну:
