Наконец процедура закончилась, и суд приступил к чтению обвинительного заключения: эпизод за эпизодом в зале рисовались картины, по сравнению с которыми фильмы ужаса — ничто. Каждая из жертв этих преступлений при жизни вынесла такие истязания, страдания, муки, о которых только и принято говорить: нечеловеческие. Снова теряли сознание родственники. Потом стало плохо и солдату конвоя… Наверное, в дни, когда судья страницу за страницей откладывал многостраничное обвинительное заключение, изобилующее кровавыми сценами, не миновали бы обморока еще многие, будь в зале нормальная акустика. Но слова дробились, разрушались на лету до такой степени, что до сознания доходили только ничего не обозначающие осколочки…
…Так 14 апреля 1992 года начался этот суд. У меня уже имелось к тому времени два плотно заполненных блокнота, в которые вошли выписки из 222 томов этого уголовного дела, 368-страничного обвинительного заключения и выступлений сотен свидетелей, заметки о встречах и беседы с теми, кто участвовал в операции «Лесополоса», и теми, кого она затронула, порой безжалостно. Но, открывая свой первый блокнот в судебном заседании, я не знал еще, сколько их будет заполнено. Сейчас они передо мною, шесть книжек, каждая страница которых исписана с обеих сторон мелким почерком. Теперь главное — соединить эти блокноты. Рассказать все как было, не отступая от правды…
Каждый день в зале № 5 Дома правосудия раздавалась команда: «Встать, суд идет!» Открываю последнюю книжку. 11 августа. В этот день заканчивались прения сторон. Выступал защитник подсудимого Марат Хабибулин. После его выступления был объявлен перерыв. Надолго, до вынесения приговора. Все стали расходиться. Конвой не торопился уводить Чикатило. Фоторепортеры делали последние снимки. За их спинами — Владимир Куливацкий: его сестру убил Чикатило. С сумкой через плечо он подошел к клетке, рука в сумке. И вдруг он вынул руку, взмах… грохот… Фоторепортеры присели. Сжался Чикатило. Рядом с ним упало что-то круглое. Куливацкого взяли за плечи конвойные, усадили за, стол защитника. Один из конвойных зашел в клетку, наклонился, вышел, держа в руке какой-то предмет. Я попросил, и он подал его мне. Ох, Володя, Володя… Это был обрезок толстого стального прута сантиметров десять длиной. Попади в голову — конец. Болванка ударила в прут клетки, чуть не зацепив фотокора…
Владимир Куливацкий сидел отрешенно, ждал. Я подошел:
— Чего ты ждешь?
— Сказали ждать…
— Пойдем покурим…
Я взял его за руку, он упирался. Потом пошел. Вышли на улицу.
— Давай дуй в свой Азов… — сказал я.
Я и сейчас считаю, что ничего плохого он не сделал. Сестра его, А-ва, погибла от руки Чикатило. Незачем брату сидеть рядом с убийцей…
…Только одна сцена. Сколько еще подобных ей в шести блокнотах, заполненных за это время. Многое из того, что записано, будет рассказано…
А ровно через шесть месяцев после начала суда, 14 октября 1992 года, прозвучала последняя в этом жутком деле команда: «Встать, суд идет!»
Началось чтение приговора…
Как он шел сюда, крепкий, совестливый деревенский мальчишка, которого сверстники называли «Андрей-сила»? Хотел ли закончить путь за этой вот решеткой, как зверь, выставленный в зоопарке?
В зале № 5 все так же хлопочут врачи, приводя в чувство вдруг побелевших людей. Все так же напряженно, не отрывая глаз от клетки, сидят родители, потерявшие детей. Многие стараются до появления в проходе судьи и народных заседателей каким-то способом выразить всю свою боль и ненависть к тому, кто их обездолил.
Но судья Леонид Акубжанов, похоже, начал овладевать обстановкой, поняв, что вводить в зал подсудимого до начала заседания — значит до предела взвинтить обстановку, при которой потом работать крайне трудно, почти невозможно. Теперь только после того, как суд занимает места, он подает знак конвою: раздаются гулкие шаги, лязг железной решетчатой двери, которая захлопывается за Чикатило.
