– Он сказал, что уствоит мне в понедельник свиданье с хозяином… Но, Мовис, это не то, что мне хочется делать. Это так вульгавно, так увасно!.. А я мечтаю о квасоте. Я чувствую, что во мне что-то есть, что во мне что-то повхает и поет, как квасивая птичка в увасной велезной клетке.
– Вот в этом все твое несчастье. Ты никогда не будешь хорошо работать – ты слишком театральна.
Она взглянула на него влажными глазами, блестевшими в белом мучнистом свете дугового фонаря.
– Только не плачь, ради бога! Я ничего такого не хотел сказать.
– Я с тобой не театвальничаю, Мовис. – Она потянула носом и вытерла глаза.
– Ты – славная девочка, вот что обидно. Я хочу, чтоб моя девочка любила меня, чуточку приласкала бы. Эх, Касси, жизнь – это не одни только удовольствия.
Они пошли дальше, тесно прижавшись друг к другу; они почувствовали под ногами камень. Они стояли на невысоком гранитном холме, обросшем кустами. Огни зданий, возвышавшихся в конце парка, горели им прямо в лицо. Они отстранились друг от друга, держась за руки.
– Возьми ту рыжеволосую со Сто пятой улицы… держу пари, что она не будет театральничать, когда останется одна с парнем.
– Она увасная женщина, ей все вавно, с кем путаться! О, ты увасный человек… – Она опять начала плакать.
Он грубо дернул ее к себе, крепко прижал к себе, положив ей твердую руку на спину. Она почувствовала, как у нее дрожат и слабеют ноги. Она падала в цветные бездны обморока. Его рот не давал ей вздохнуть.
– Подожди, – шепнул он, отстраняясь от нее; они неверной походкой пошли дальше по тропинке между кустами. – Нет, кажется, ничего…
– А что такое, Мовис?
– Фараон… Вот черт, негде приткнуться! Нельзя ли пойти к тебе?
– Мовис, нас там все увидят.
– Что ж с того? Там все этим занимаются.
– О, я ненавижу тебя, когда ты так гововишь!.. Настоящая любовь долвна быть чистой… Мовис, ты меня не любишь…
– Оставь меня хоть на одну минуту в покое, Касси… Какая мерзость – не иметь денег!
Они сели на скамейку под фонарем. За их спиной двумя беспрерывными потоками по гладкой дороге, жужжа, проносились автомобили. Она положила руку на его колено, и он покрыл ее своей большой, жесткой ладонью.
– Мовис, я чувствую, что мы будем счастливы, я чувствую! Ты получишь ховошее место. Я увевена, что ты его получишь.
– А я не уверен… Я не так уже молод, Касси. Мне нельзя терять время.
– Почему? Ты еще очень молод, тебе только твидцать пять лет, Мовис. И я думаю, что случится чудо… Мне дадут возможность танцевать.
– Тебе надо переплюнуть рыжеволосую.
– Элайн Оглтовп? Она не так уж ховоша. Я не похова на нее. Меня не интевесуют деньги. Я живу ради танцев.
– А я – ради денег. Когда у тебя есть деньги, ты можешь жить так, как тебе нравится.
– Мовис, вазве ты не вевишь, что мовно добиться всего, если очень сильно захотеть? Я вевю.
Он обвил свободной рукой ее талию. Она постепенно склоняла голову на его плечо.
– Все вавно, – прошептала она пересохшими губами.
За ними лимузины, торпедо, гоночные машины неслись по дороге, сверкая огнями, двумя ровными, беспрерывными потоками.
Коричневое саржевое платье, которое она складывала, пахло нафталином. Она нагнулась, чтобы положить платье в чемодан; она стала разглаживать рукой шелковую бумагу на дне – бумага зашуршала. Первые фиолетовые лучи рассвета проникали в окно, электрическая груша багровела, как бессонный глаз. Эллен внезапно выпрямилась и стояла окаменев, опустив руки; лицо ее покрылось румянцем.
– Это подло, – сказала она. Она покрыла уложенные платья полотенцем и начала бросать в чемодан щетки, ручное зеркало, туфли, рубашки, коробки пудры. Потом захлопнула крышку чемодана, заперла его и положила ключ в плоскую сумочку из крокодиловой кожи. Она стояла, растерянно глядя вокруг себя, покусывая сломанный ноготь. Косые желтые лучи солнца заливали трубы и карнизы дома напротив. Она пристально смотрела на белые буквы «Э. Т. О.» на крышке чемодана. – Отвратительно, гнусно, подло, – повторила она. Потом схватила с письменного стола пилочку для ногтей и соскоблила «О» с крышки чемодана. – Фу, – прошептала она и щелкнула пальцами.
Надев маленькую черную шляпку с вуалью, чтобы скрыть следы слез, она сложила стопку книг – «Так говорил Заратустра», «Золотой осел», «Воображаемые беседы», «Песни Билитис», «Афродиту», «Избранную французскую лирику» – в шелковую шаль и туго завязала ее.
В дверь слегка постучали.
– Кто там? – прошептала она.
– Это я, – раздался плачущий голос.
Эллен открыла дверь:
– Что случилось, Касси? – (Касси уткнулась мокрым лицом в плечо Эллен.) – Касси, вы мнете мне вуаль. Что с вами случилось?
– Я всю ночь думала, как вы долвны быть несчастны.
– Но, Касси, я никогда в жизни не была так счастлива!
– Как увасны мувчины!
– Нет… Они все же гораздо лучше женщин.
– Элайн, мне надо кое-что сказать вам. Я знаю, что я вам совевшенно безвазлична, но я все-таки скажу.
– Вы мне вовсе не безразличны; не будьте дурочкой… Но я теперь занята. Идите ложитесь обратно в постель, потом вы мне все расскажете.
