Капитан Джеймс Меривейл лежал, закрыв глаза, пока мягкие пальцы нежно гладили его подбородок. Мыльная пена щекотала ему ноздри. Он вдыхал запах вежеталя, слышал гудение электрического вентилятора, стрекотание ножниц.
– Прикажете массаж лица, сэр, на предмет удаления угрей? – прожурчал парикмахер ему в ухо; парикмахер был лыс, у него был круглый, синий подбородок.
– Хорошо, – сказал Меривейл, – делайте что хотите. С момента объявления войны я в первый раз бреюсь как следует.
– Вы оттуда, капитан?
– Да… Боролся за идеалы демократии.
Парикмахер задушил его слова горячим полотенцем.
– Прикажете спрыснуть сиреневой водой, капитан?
– Нет, пожалуйста, никаких эссенций! Спрысните простым одеколоном или чем-нибудь антисептическим.
У белокурой маникюрши были слегка подведены ресницы; она смотрела на него зазывающе, раскрыв розовый бутон рта.
– Вы, вероятно, только что прибыли, капитан? Как вы загорели! – (Он положил руку на маленький белый столик.) – Давно вы не делали маникюр, капитан.
– Откуда вы знаете?
– Посмотрите, как отросла кожица.
– Мы были слишком заняты, чтобы заниматься маникюром. Я только с восьми часов утра – свободный человек.
– О, должно быть, это было ужасно!
– Да, война была нешуточная.
– Представляю себе… А теперь вас совсем освободили?
– Да, но я остаюсь в запасе.
Кончив, она игриво ударила его по руке. Он поднялся, сунул чаевые в мягкую ладонь парикмахера и в жесткую ладонь негритенка, подавшего ему фуражку, и медленно спустился по белым мраморным ступеням. На площадке висело зеркало. Капитан Джеймс Меривейл остановился взглянуть на капитана Джеймса Меривейла. Он был высокий молодой человек с прямыми чертами лица и легкой полнотой под подбородком; на нем был элегантный мундир с портупеей и петличками, украшенный немалым количеством орденских ленточек и нашивок. Серебро зеркала вспыхнуло на его ботфортах. Он кашлянул и оглядел себя с ног до головы. Молодой человек в штатском подошел к нему сзади:
– Привет, Джеймс, уже почистились?
– Конечно… Не правда ли, глупо, что нам запрещают носить кобуру? Портит весь вид…
– Можете взять все кобуры и повесить их главнокомандующему на шею! Мне наплевать… Я – штатский.
– Не забудьте, что вы – офицер запаса.
– Можете взять ваш запас и утопить его в море. Пойдем выпьем.
– Мне надо повидать родных.
Они вышли на Сорок вторую авеню.
– Ну, Джеймс, я пойду напьюсь на радостях. Подумайте только – наконец-то свобода!
– Прощайте, Джерри. Не делайте глупостей.
Меривейл пошел по Сорок второй авеню. Флаги еще не были убраны; они свисали из окон, лениво колыхались на флагштоках в сентябрьском ветре. Он заглядывал в магазины, проходя; цветы, дамские чулки, конфеты, рубашки, галстуки, платья, цветные материи за сверкающими зеркальными стеклами, поток лиц, мужских, выскобленных бритвой лиц, женских лиц с накрашенными губами и напудренными носами. Кровь бросилась ему в голову. Он чувствовал возбуждение. Он нервничал, садясь в подземку.
– Смотри, сколько у этого нашивок. Все ордена… – услышал он, как перешептывались две девицы.
Он вышел на Семьдесят второй и, выпятив грудь, зашагал по знакомой бурой улице к реке.
– Здравствуйте, капитан Меривейл, – сказал лифтер.
– Ты свободен, Джеймс? – крикнула мать, падая в его объятия.
Он кивнул и поцеловал ее. В черном платье она выглядела бледной и увядшей. Мэзи, тоже в черном, высокая, румяная, появилась позади матери.
– Прямо удивительно, как вы обе хорошо выглядите!
– Конечно, мы здоровы… насколько это возможно. Мы перенесли ужасное горе… Теперь ты – глава семьи, Джеймс.
– Бедный папа!.. Так умереть…
– При тебе этой болезни не было… Тысячи людей умерли от нее в одном только Нью-Йорке.
Он обнял одной рукой Мэзи, другой – мать. Все молчали.
– Да, – сказал Меривейл, проходя в гостиную, – война была нешуточная. – Мать и сестра шли за ним по пятам. Он опустился в кожаное кресло и вытянул лакированные ноги. – Вы себе представить не можете, как это замечательно – вернуться домой.
Миссис Меривейл придвинула к нему свой стул.
– Теперь, милый, расскажи нам обо всем.
На темной площадке перед дверью он прижимает ее к себе.
– Не надо, не надо, не будь грубым. – Его руки, точно узловатые веревки, обвивают ее спину; ее колени трясутся. Его губы скользят к ее рту по скуле, вдоль носа. Она не может дышать, его губы закупорили ей губы. – Я больше не могу.
Он отстраняется. Спотыкаясь, задыхаясь, она прислоняется к стене, поддерживаемая его сильными руками.
– Не надо огорчаться, – шепчет он нежно.
– Мне надо идти, уже поздно… В шесть надо вставать.
– А как ты думаешь, когда я встаю?
– Мама может поймать меня.
– Пошли ее к черту.
– Когда-нибудь я еще не то сделаю, если она не перестанет грызть меня.
