Инанни сумела пролепетать слова благодарности и прощания, и Мара с трудом их перевела. Хатшепсут кивнула, и ее улыбка стала шире; она начала смеяться, и смех этот шел из глубины горла. Звук нарастал, пока не заполнил весь зал. Мара вспомнила крик Гора, царского сокола, когда тот камнем падал с неба этим утром, чтобы схватить жаворонка. У нее поползли мурашки по коже, когда она наконец поднялась с колен и стала медленно пятиться к двери рядом с бледной Инанни.
Ибо царица, все еще смеясь, подняла свой скипетр из золота и эмали. Прием был окончен.
Вызов Инанни от ее предполагаемого жениха пришел в течение часа. К тому времени эффект от смеха царицы прошел, оставив Мару свободной от дурных предчувствий и снова дерзко уверенной в себе и своем уме. А предвкушение ироничной встречи, что ждала впереди, в которой она сама станет гонцом, которого ей было приказано найти и предать, буквально опьяняло ее. Какая восхитительная шалость! Право же, жаль, что насладиться ею, кроме нее самой, было некому.
Впрочем, размышляла она, ни Шефту, ни ее хозяин с гранитной челюстью вряд ли оценили бы юмор ситуации.
Бедная Инанни, не имея тайных плутней, чтобы поддержать дух, была и впрямь в унынии. Маре стоило немалых трудов убедить ее, что нужно снова подвергнуться бессмысленным омовениям и расчесыванию волос и быть готовой после полуденной трапезы предстать перед царем.
Но Мара умела быть настойчивой, а еда немало поспособствовала восстановлению упавшего духа принцессы. Так что, когда в водяных часах набралось достаточно воды, чтобы поднять уровень до нужной отметки, Инанни поднялась и в сопровождении Мары и двух сирийских женщин последовала за другим церемониймейстером через сияющие залы, отделанные сусальным золотом, через сады, переходы и парадные покои в апартаменты царя.
Было нетрудно заметить, до какого положения был низведен Тутмос в этой цитадели своей сестры. Его комнаты были роскошны, а рабы многочисленны, но атмосфера его покоев напоминала роскошную тюрьму. Стража, казалось, была поставлена не столько для того, чтобы не пускать чужих, сколько для того, чтобы не выпускать Тутмоса.
Что до самой встречи, то она была совершенно лишена той церемониальной пышности, что отличала прием у царицы. Тутмос внушал не трепет, а неподдельное уважение, в чем Мара убедилась, когда он вошел в комнату, сопровождаемый лишь парой рабов и писцом. Это был невысокий, крепко сложенный мужчина с носом завоевателя, энергичный и беспокойный в каждом движении. Едва увидев его, Мара начала понимать фанатичную преданность Шефту, ибо огонь в этих прямых карих глазах захватывал воображение и не отпускал.
— Так вот она, варварка! — прорычал он, остановившись перед Инанни и окинув ее презрительным взглядом. — Чудовищно! Именно такую невесту я и ожидал, что моя несносная сестра выберет для меня — будто я стану считаться с ее выбором! Тьфу! Прогоните это жалкое создание прочь!
Он повернулся было, чтобы уйти в покинутую им комнату, но передумал и резко обернулся к Маре.
— Ты еще кто? — потребовал он.
— Мара, переводчица, — с облегчением выдохнула девушка. На миг она подумала, что прием окончен и ее шанс упущен.
— Переводчица? Зачем? Я знаю вавилонский, хоть и не жалую его. Мычание, а не язык!
Мара лихорадочно соображала. Он уже снова готов был уйти, а этого нельзя было допустить!
Она почтительно склонила голову.
— Должно быть, даже Ее Преславное Величество понимало, что Ваше Высочество не снизойдет до того, чтобы говорить с этой жалкой сирийкой на ее языке.
Слова ему польстили. Он нечасто добивался уступок от своей сестры с ее железной волей; даже такое косвенное признание его царского сана было своего рода победой. Он с большим интересом посмотрел на Мару.
— Хоть раз Хатшепсут права, — заметил он. — Впрочем, даже с переводчицей под рукой мне нечего сказать этой… этой дочери козопаса. Можешь передать ей, что я не намерен на ней жениться. Ни сейчас, ни когда-либо еще.
Мара неохотно повернулась к Инанни, которая с несчастным видом уставилась в пол. Ей не нужно было понимать его слов, чтобы знать: Тутмос ее презирает. Его первый же презрительный взгляд сказал ей об этом.
— Моя принцесса, — начала Мара, но не смогла вымолвить сокрушительных фраз. — Его Высочество шлет вам свои самые теплые приветствия, — закончила она.
К своему удовлетворению, она увидела, как лицо Инанни ожило; в огромных темных глазах исчезло страдальческое выражение, и они с надеждой обратились к царю. Мара тоже повернулась к нему, весьма довольная своей милосердной ложью. Но один взгляд на его изумленное лицо заставил кровь застыть у нее в жилах. Какая же она дура! Конечно, он понял каждое ее слово.
— Сын Фараона, живи вечно! — выдохнула она. — Молю о прощении… я не могла поверить, что вы намерены ранить эту принцессу, какой бы низкой она ни была…
— Ты хочешь сказать, что забыла, что я понимаю, — парировал Тутмос.