— Другого выхода я не вижу. Я испытаю тебя. — Он бросил на нее ядовитый взгляд. — И я узнаю, если ты провалишься. Теперь слушай. Я понимаю, что ты не можешь раскрыть предводителей этого проклятого заговора. Но при наличии хоть какого-то ума ты сможешь найти их гонца или узнать что-нибудь о месте их встреч. Я спешу, и, думаю, я это ясно дал понять. — Задумчиво он добавил: — И приглядывай за писцом.
— С удовольствием, хозяин. — «А он, — размышляла она, — в свою очередь, поручит писцу приглядывать за мной».
— Хорошо, тогда мы закончили. У тебя есть шанс; надеюсь, ты им воспользуешься как следует. Будет прискорбно, если ты снова меня разочаруешь.
Он хлопнул в ладоши, и в дверях появился ливиец. Закутавшись в плащ, Мара поспешила за ним в коридор и снова к ожидавшей колеснице. Даже угрюмый Чадзар был лучшей компанией, чем тот крокодил в комнате.
На обратном пути во дворец они неслись так же сломя голову, но Мара уже научилась лучше готовиться к тряске. И в этой поездке случилось нечто, что пролило для нее немало света. У Главных ворот дворцовых земель сменилась стража, и новый часовой, по-видимому, усомнился в полномочиях Чадзара. Завязалась перебранка шепотом, быстро перераставшая в гнев с обеих сторон; наконец Чадзар наполовину высунулся из колесницы, размахивая кнутом.
— Глупец, болван! Если ты не узнал скарабея, то уж точно посторонишься, едва услышав имя моего хозяина! Вельможа Нахерех, брат Сенмута! А теперь язык прикуси и пропускай!
Это был конец спора, но Мара едва заметила толчок, когда они снова рванулись вперед. Так вот кто ее хозяин — вельможа Нахерех! Родной брат Сенмута-Зодчего, того самого, с улыбкой, прорезавшей на лице глубокие борозды, и алчными глазами, того, кто стоял ближе всех к Хатшепсут и ее трону.
Теперь было легко понять, откуда взялось то мимолетное сходство, что она заметила в лице своего хозяина. Это был не каменный бог-демон, а вельможа Сенмут, чей нос и брови образовывали тот же резкий изгиб. Во имя Амона, в какое же осиное гнездо она угодила в тот день в Менфе? Шефту, царица, царь, а теперь еще и два демона вместо одного, с которыми нужно плести интриги, лгать и жить в страхе, — проще было бы оставаться рабыней и до конца своих дней гладить шенти. В этот миг ее будущее казалось далеко не таким приятным и определенным, как этим утром. А завтрашняя ночь снова маячила перед глазами. Да соблаговолит Амон сделать того часового падким на синие глаза!
По крайней мере, размышляла Мара, наконец-то поднимаясь по лестнице в желанное уединение своей комнаты, жизнь больше не рисковала стать однообразной.
* * *
* * *
Настала следующая ночь. Солнце уже три часа как скрылось за холмами позади храма Хатшепсут, а поздняя луна еще не взошла. Дворцовая дорога, известная как Дорога Баранов, была окутана тьмой. У высоких бронзовых ворот в ее конце чадил и дымил факел в своем держателе, проливая оранжевый свет на часового, который, зевая, лениво стоял под ним.
Мара, укрывшись в тени ворот, ведущих во Двор Ткачей, уже несколько мгновений наблюдала за ним. Это был тот самый, что ухмылялся ей прошлой ночью, когда она проходила мимо с Инанни. Пока что все шло хорошо. Но не изменилось ли его настроение? Может, сегодня он будет угрюм, если проиграл в кости конюхам или получил нагоняй от своего капитана за какую-нибудь оплошность.
Что ж, это был риск, на который она должна была пойти. Еще раз оглянувшись, чтобы убедиться, что Двор Ткачей так же пуст, как и дорога, она закуталась в плащ, прикрыв им пол-лица, и начала тихо всхлипывать.
Через мгновение стражник услышал этот звук; она различила слабое бряцание его меча, когда он выпрямился, и стала молить Амона, чтобы он не оказался из тех, кто сразу кричит «Стой!». Нет, поверх края плаща она увидела, как он хмуро вглядывается во мрак, затем берет ручной факел и подносит его к пламени большого. Когда он зашагал по дороге, высоко подняв свет, она зарыдала громче, прислонившись к воротам, словно забыв обо всем на свете. Мгновение спустя факел ударил ей прямо в лицо.
Она ахнула и широко раскрыла глаза, позволив плащу упасть, будто случайно. К ее удовлетворению, хмурое лицо по ту сторону факела расплылось в удивленной ухмылке.
— Ну, клянусь Ка моей матери, да это же малышка Голубоглазка! Почему ты плачешь? Вчера вечером ты улыбалась. А? Ведь улыбалась же?
— Я… я не знаю… капитан.
— Да, улыбалась, и мне! Ну, что стряслось?
— Ничего…
— Тогда вытри слезы! — Он взял край ее плаща и с мужским снисходительным добродушием промокнул им ее глаза. Она позволила себе храбрую слабую улыбку. — Вот, так-то лучше! — сказал он ей. — Ты слишком хороша, чтобы грустить.
— Вы очень добры, капитан, — пробормотала она, изо всех сил стараясь застенчиво покраснеть.
Часовой и впрямь слегка покраснел.
— Ну что ты, дева, какой я капитан. Всего лишь второй стражник у ворот, которыми фараон никогда не пользуется.
— И такого, как вы, держат всего лишь вторым стражником?