Шефту покачал головой.
— Ступай, Сахуре. Другие жаждут твоих талантов.
— В то время как ты жаждешь уладить ссору, которой не было, с этой Прекрасной, которая не любима… — Три шара взлетели вверх, ослепительно сверкая, и с неуловимым движением тела Сахуре ввел в игру все остальные. — В таком случае я покину тебя, Цветок Грации, хотя и не навсегда. Да пребудет твое Ка и да устремится твоя тень к свету…
Мягкий голос затих, когда он повернулся, наконец оторвав взгляд от Мары. Золотой водопад шаров внезапно превратился в треугольник, затем в узор ослепительной сложности, прежде чем снова собраться в круг. В рамке движущегося света жонглер скользнул прочь через залу.
— Матерь богов! — выдохнула Мара. — Он человек или хефт?
Шефту рассмеялся.
— Сахуре обитает в темной стране, признаю. Но в нем нет вреда. Он был мне очень полезен.
— Хочешь сказать, ты доверяешь ему свои тайны? Великий Амон, да он, по-моему, и собственное Ка предаст!
— Нет, он предан. Во всяком случае, он мало что знает — даже того, кто я. Признаю, он изо всех сил пытается выяснить. Это просто любопытство.
— Возможно, — пробормотала Мара. Она нахмурилась. Этот разговор о преданности и предательстве заставил ее вспомнить о многом, что она забыла и предпочла бы забыть и дальше.
Она вертела свой кубок, наблюдая за игрой золотых шаров на другой стороне залы. Почему жонглер так старался выяснить, откуда она и кто она? Уже в своих поэтических бреднях о Матери-Ниле он, весьма проницательно, пришел к одному ответу. И его циничные глаза не отрывались от нее. В следующий раз, когда они встретятся, он ее узнает, это уж точно. Где это будет? Может, в присутствии вельможи Нахереха?
Она вздрогнула и отпила вина, пытаясь отбросить эту мысль как невозможную. Но мысли ее теперь были беспокойны, возвращаясь к тому посланию, которое она еще должна была передать. Здесь было тепло и приятно, пахло добрым мясом, а свет факелов заливал комнату дымчатым золотом. Но снаружи ночь убывала. Еще предстояло пересечь реку, найти дорогу через темные переулки и безмолвные улицы, осторожно постучать в ворота Решеда…
Она поставила кубок и тихо произнесла:
— Уже поздно, Сашай. Мне пора. И перед этим…
— Перед этим ты должна сказать мне то, что я должен знать. Да, пришло время, дева. Но не здесь, — добавил он, взглянув на троицу ливийских торговцев, шумно занимавших соседний закуток. — Пойдем.
Он поднялся и помог ей встать. Взяв плащ, она последовала за ним через залу. «Мы ведь враги, — напомнила она себе. — Мне все равно, что с ним случится…»
Неконх встал, когда они проходили мимо, отделился от своих спутников и направился к двери. В остальном на них не обратили внимания. Два старика расставляли доску для новой партии в «собак и шакалов», Ашор спешил к столу жреца с дымящимся блюдом, танцовщица протягивала свой тамбурин компании веселых ремесленников в углу. Когда они поравнялись с жаровней, где жена тавернщика накладывала еще мяса, Шефту остановился и тихо сказал:
— Мифтахия.
Она выпрямилась. Шефту протянул ей несколько дебенов, как любой другой, кто платит за вино.
— Эта дева — одна из нас, — пробормотал он. — Она может приходить и уходить отсюда в любое время.
Глаза старухи переместились на Мару. Она неохотно кивнула, затем нанизала монеты на свое денежное кольцо и снова повернулась к огню. В следующее мгновение Шефту уже держал для нее открытой наружную дверь таверны.
Взошла луна, блеклый серп в огромном темном небе, и ночь стала прохладной. Мара закуталась в плащ, следуя за Шефту в самый темный угол двора. Там, у ворот, виднелась смутная громада, должно быть, Неконх.
— А теперь говори. — Шефту понизил голос почти до шепота. — Мой фараон здоров?
— Да.
— Ты передала ему мое послание?
— Да, передала.
— Ну, продолжай. Что он сказал?
Она встрепенулась, пытаясь стряхнуть с себя гнетущее чувство.
— Он, казалось, был в восторге. Сказал, что ты, должно быть, сам Великий Маг.
Она почувствовала глубокое удовлетворение Шефту.
— Боги были со мной в том деле. И с тех пор я не сидел сложа руки. Когда увидишь его в следующий раз, скажи, что двое сомневающихся — тот, что с опахалом, и тот, что с пером, — вошли в наш дом. Ты поняла?
— Тот, что с опахалом, и тот, что с пером, — машинально повторила Мара. — Да, я поняла.
— Хорошо. А теперь мои приказания. — Когда она помедлила, он нетерпеливо нахмурился. — Ну же, говори. У нас не вся ночь впереди.
— Он говорит… ты должен найти еще золота.
— Я знаю. Я уже пообещал взятки, которые не могу заплатить. Но где? Он… Что не так, дева? — Шефту наклонился ближе, всматриваясь в ее лицо, а затем медленно выпрямился. — Все так плохо?
— Да, все плохо! Это так ужасно, что я не смею сказать! Ах, молю тебя, Шефту, ослушайся на этот раз! Твой царевич не вправе требовать от тебя такого преступления, неважно…
— Тсс! — Он зажал ей рот рукой, сердито оглядывая двор. — Хочешь, чтобы все Фивы услышали? Прекрати лепетать и говори.
— Нет, не скажу! Не проси меня, Шефту, так лучше, клянусь, лучше, чтобы ты никогда…
Он силой прижал ее к себе, заломив ей запястье за спину так, что она поморщилась.