Раздраженно повернувшись, когда мажордом заковылял вниз по лестнице, Шефту знаком велел рабу налить ему чашу молока. Но даже лотос, обвивавший кувшин, напомнил ему два насмешливых глаза, синих, как эмаль, под раскосыми бровями. Во имя Амона, почему он должен постоянно думать об этой оборванке! Ибо она была оборванкой — вспомни рыночную площадь в Менфе, вспомни, как она проснулась на лодке, с пятном на лице и диким вызовом в позе. И все же дюжину раз на дню он ловил себя на том, что думает о ее плавной походке, завороженно размышляет о какой-то неуловимой линии ее щеки или шеи, погружается в мысли о форме ее губ. Да, и вспоминает — слишком живо — податливое тепло ее тела в своих объятиях… Осирис! Прошлой ночью во дворе таверны он едва не занялся с ней любовью, едва не забыл, что она — беспринципная маленькая бродяжка, связанная с ним лишь угрозой и взяткой. Он не должен забывать! Эта дева выведает тайны у самого Сфинкса!
Его сиятельство с силой поставил чашу и спустился по лестнице. Демоны! Прошлой ночью он наговорил лишнего, почему бы не признать? Он, Шефту Осторожный. Она знала гораздо больше, чем он когда-либо намеревался ей рассказать, и все же он боролся с желанием говорить еще. «Разве ты не научился, — язвительно спросил он себя, — не доверять каждой девице, что плачет у тебя на плече?»
Он прошел по коридору и через богато обставленную гостиную, так же слеп к ее солнечному, знакомому уюту, как и глух к приветствиям пары домашних рабов, пожелавших ему доброго утра, когда он проходил мимо. Как легко было бы там, в лунном свете, отбросить всякую осторожность, крепко обнять ее и прошептать, что она не должна бояться; никакие хефты не причинят вреда тому, кто пришел лишь для того, чтобы передать дары мертвого царя его живому сыну, — сказать ей даже имя царственного спящего и место, где он покоится… Шефту похолодел от этой мысли. Неужели дева околдовала его, что он готов был пойти на гибель, лишь бы осушить ее слезы? Он должен прийти в себя! Он вел себя так же безрассудно, как тот юный… тот красивый юный стражник.
— …но боюсь, я не расслышал. Желает ли мой господин, чтобы я вернулся позже?
Шефту резко обернулся. Он стоял посреди своих собственных покоев, но не помнил, как сюда попал, так же, как и не помнил о присутствии цирюльника, хотя тот, должно быть, уже обращался к нему. Он с трудом собрался с мыслями, проклиная Мару и собственное помутневшее сознание.
— Нет, ты нужен мне сейчас, Тот, — пробормотал он, снимая халат. — Готовь свои бритвы немедленно, я спешу.
Ощущение прохладных мазей и скользящей по подбородку бритвы вернуло дню ощущение нормальности, и он был благодарен цирюльнику за молчание, которое позволило ему прийти в себя. Когда аромат сандала от последнего лосьона наполнил воздух, Шефту встал, проводя рукой по челюсти.
— Ты, как всегда, мастер своего дела, Тот. Позови немедленно моего гардеробщика и скажи одному из конюхов запрячь Эбена и Ветра-Стремительного в мою легчайшую колесницу.
Десять минут спустя вельможа Шефту вылетел со двора и помчался по Улице Сикомор к реке. Плюмажи развевались над гладкими черными головами его коней, солнечный свет сверкал на его золотом ожерелье и тысячах кусочков цветного стекла, вставленных в спицы колес его колесницы. Съехав с парома на многолюдные улицы восточных Фив, он бросил горсть медяков ожидавшей его толпе набережных оборванцев, затем свернул на Аллею Сфинксов, которая пересекала город и вела его прямо через высокие бронзовые ворота Храма Амона.
Он сошел с колесницы, ища, кому бы передать поводья. Огромный двор кишел нищими, спешащими жрецами, фиванцами в белых одеждах, что покупали ладан и храмовые подношения у торговцев, чьи лавки выстроились вдоль стен. Жертвенные птицы квохтали и бились в клетках, жалобно блеяли ягнята. Запах пыли, животных и священных мазей смешивался с ароматом свежих лилий на прилавке цветочницы.
— Хай! Радуйся, господин!
Старый разносчик заметил его, поставил свой лоток с освященным хлебом и поспешил вперед, чтобы перехватить поводья. Бросив ему несколько дебенов, Шефту пробрался сквозь толпу в просторные, обрамленные колоннами коридоры самого храма.
Он нашел жреца, которого искал, в крошечной комнатке у святилища Хатхор. Джедет был спокойным, тучным мужчиной с лицом, подобным луне, в леопардовой шкуре жреца-сем поверх белоснежных льняных одеяний. Он связывал лук в полые круглые пучки, подобающие для жертвенного стола, но при виде Шефту остановился.
— Ваше сиятельство, радуйтесь! — Он тотчас же шагнул вперед, знаком велев помощнику взять на себя его работу. — Есть ли какое-то дело, в котором я могу вам служить?
— Да. Оно касается поминального святилища гробницы моего отца. Я хочу увеличить число хлебов и кувшинов с медом, оставляемых для его Ка каждый месяц. И вдобавок…
— Тысяча извинений, мой господин. Прошу, пройдемте в более удобные покои, чтобы я мог предложить вам прохладительные напитки. Моя личная комната подойдет…