— Ты забываешься, — произнес он низким, резким голосом. — Ты не судья, а гонец. Говори, что приказывает фараон, и живо.
— Подожди, я скажу, но отпусти! Я… — Легкий рывок за запястье превратил мольбу во вздох боли. Она выпалила слова на одном дыхании: — Он спрашивает, будет ли твоя магия тебе щитом и оплотом. Помоги тебе Амон, ты должен ограбить мертвых…
— Продолжай.
— Он сказал… есть лишь один во всем Египте, кто с радостью даст золото ради него. Ты должен найти его… у Темной Реки… ты должен взять то, что принадлежит ему, вплоть до царской кобры и ожерелья амулетов. Ай-и, матерь богов, отпусти меня, Шефту!
— Это все?
— Да, все, клянусь!
Давление на ее запястье ослабло. Она прислонилась к нему, пытаясь выровнять дыхание. Через некоторое время его руки опустились, и он отошел на несколько шагов. Но когда он наконец заговорил, голос его был как обычно ироничен.
— Неужели я всегда должен вытягивать из тебя послания грубой силой? Это начинает утомлять.
Она подняла голову. В тусклом лунном свете его черты были спокойны, хоть и немного напряжены.
— Ты не… встревожен… этим?
— Это не было совсем уж неожиданно.
— Понимаю, — выдохнула она. — Значит, ты намерен подчиниться?
— Голубоглазая, это не твое дело.
Но она знала ответ.
— Ты глупец! — прошептала она. — Десять тысяч раз глупец, раз рискуешь своей душой среди хефтов! Они украдут твое Ка, и от тебя останется лишь оболочка! Они поселятся в твоей тени, они поразят тебя слепотой и болезнью, они отдадут тебя Сорока Зверям…
Ее голос сорвался, и она умолкла.
— Ты не говоришь мне ничего, чего бы я не знал, — тихо сказал Шефту. — Кроме одного: почему тебя так беспокоит моя судьба?
— Я… — Она остановилась и глубоко вздохнула. — Я не беспокоюсь.
— Ты едва не плачешь.
Мара отвернулась от него, потирая больное запястье.
— Вовсе нет! Если ты решил быть безрассудным глупцом, мне до этого нет дела. — Поскольку он ничего не ответил, она вызывающе обернулась. — Я говорю правду!
— Правда?
— Да! Правда!
Он снова притянул ее в свои объятия, на этот раз совсем по-другому.
— Ты в жизни не говорила правды, — пробормотал он. — Но скажи ее сейчас. Почему ты плачешь обо мне?
Сердце Мары бешено колотилось. Он собирался ее поцеловать, на этот раз это было неизбежно.
— Возможно, по той же причине, по которой ты угрожал скормить моего бедного Решеда крокодилам, — прошептала она. Она ждала, едва дыша. — Шефту… ты боялся, что я выполню условия сделки?
Его руки внезапно ослабли, и в голосе снова появилась легкая, насмешливая нотка.
— Нет, я боялся, что ты потеряешь возможность входить и выходить из дворца, — легкомысленно сказал он. — Ай-ай, какая же ты прелестная плутовка. Бедный Решед, мне его жаль! Что станет с его иллюзиями, когда он тебя раскусит?
Мара в ярости отпрянула.
— Лишь то, что и должно с ними стать! Он должен когда-нибудь научиться не верить каждой девице, что плачет у него на плече.
— Да, должен, — сухо согласился Шефту. — А теперь иди. Неконх ждет.
Без дальнейших прощаний он повернулся и быстро зашагал к таверне.
На следующее утро, завтракая на крыше-лоджии своей виллы на Улице Сикомор в западных Фивах, вельможа Шефту ничем не походил на простого писца. Он был облачен в халат из царского льна, подпоясанный алой кожей, а рядом с его креслом стоял столик из резного ливанского кедра с фруктами, хлебом, сыром и увитым лилиями кувшином молока. На заднем плане маячил раб-кушит. За балюстрадой простирались обширные рощи, сады и конюшни городского поместья Шефту. Они были велики, но не так, как его родовые владения ниже по реке, где акр за акром пахотных земель — виноградники, пастбища, сады, зерновые поля — каждый год наполняли его кладовые и кошелек. Именно ежемесячный отчет об этих богатствах и зачитывал ему сейчас старик в затейливом парике, стоявший у балюстрады, — Иренамон, мажордом всего имения еще задолго до смерти отца Шефту, вельможи Менкау.
— С молочных ферм вашего сиятельства близ деревни Нехеб — тридцать фунтов сыра, белого и желтого, и двадцать быков на убой. — Голос Иренамона был подобен шелесту сухого пальмового листа. — Кроме того, сто мехов вина доставлено вверх по реке на барже вашего сиятельства «Час Заката» для хранения на складах вашего сиятельства в городе Фивы…
Но его сиятельство думал не о быках и не о мехах с вином, да и к яствам на золотом блюде рядом с ним особого аппетита не проявлял.
Пока его длинные пальцы крошили хлеб и рассеянно перебирали фрукты, его мысли были далеко, в пустынных пустошах Долины Царей. В одном из бесплодных оврагов той дикой местности была некая груда красных гранитных валунов. Она выглядела так же, как и другие груды, разбросанные по долине, словно по прихоти разрушительного гиганта. Но для Шефту она была не такой. Далеко под ней, в огромных и безмолвных залах, высеченных в живой скале, спал тот, чей покой он должен был нарушить, чье богатство — украсть, чье Ка — обречь на нищету.