Шефту последовал за плотной, величественной фигурой из преддверия и по коридору, обрамленному столь массивными колоннами, что даже Джедет казался рядом с ними хрупкой щепкой. Как только дверь маленькой комнаты плотно затворилась за ними, бесстрастное выражение исчезло с лица жреца.
— Это сигнал? Мне отдать приказ?..
— Нет, мой друг. Время еще не пришло. Право же, оно и не придет никогда, если мы с тобой не совершим последнюю невозможность. — Шефту вздохнул, и тяжесть страха снова навалилась на него. — Садись, Джедет. Я скажу тебе, что мы должны сделать.
Круглое лицо жреца становилось все мрачнее и мрачнее, пока он слушал. Когда Шефту закончил, в маленькой комнате воцарилась тишина. Затем Джедет грузно поднялся и подошел к столу, где замер, глядя на стопку свитков.
— У тебя есть план? — пробормотал он.
— Да. Нам понадобятся два копателя — люди, которым мы можем доверять, что они будут молчать. Ашор их найдет. А чтобы обеспечить их молчание, после того как дело будет сделано, я отправлю их в самое дальнее свое имение, жить в роскоши — и уединении, — пока не станет безопасно их отпустить. Я знаю одного речного капитана, который все это устроит. Что до тебя, ты должен достать Царскую Печать.
Джедет резко обернулся, его глаза выкатились.
— Но я не могу этого сделать! Только верховный жрец Города Мертвых…
— Я знаю. Но ты должен это как-то провернуть. Слушай.
Джедет слушал, и выражение его лица медленно менялось. Он вернулся к своему креслу и опустился в него, лицо его было напряженным, а голос — тихим, когда он задал пару вопросов. Наконец он кивнул.
— Думаю, это можно сделать. Если только стража в Долине… — Он на миг закусил губу, затем тяжело пожал плечами. — Эх, план насквозь пронизан опасностью; но что сейчас не так? Лучше нам умереть, мой господин, чем Египту. — Он встал, коснувшись лба и груди. — Я сделаю все возможное и пришлю весть. Да пребудут с нами боги.
«Лучше нам умереть, чем Египту», — повторил про себя Шефту, медленно шагая обратно по коридору. Его взгляд скользнул по колоннам, что тесно и массивно вздымались по обе стороны, устремляясь ввысь, пока их резьба не терялась в туманной дали над ним. Древние, древнее самой памяти, они, как и сам Египет, простоят неизменными еще тысячу лет. Да, и Египет тоже, и неважно, кому придется умереть! Достаточно будет одной смерти, мрачно подумал Шефту, — смерти разукрашенной самоцветами и своенравной царицы…
Он свернул за угол и зашагал по переходу, не замечая и не заботясь, куда он ведет. Несколько мгновений спустя, разбуженный слабым, неровным стуком молотков, он остановился и огляделся. Нахмурившись, он понял, что забрел в Северное Крыло. Он не был здесь с прошлого лета и тогда поклялся, что больше никогда не придет.
Медленно он повернулся налево. Там, всего в нескольких шагах, был вход в зал, который Тутмос I построил как свой царский дар богу. Шефту пошел к нему с застывшим лицом, и стук молоточков ювелиров становился все громче. У высокого дверного проема он остановился, глядя в огромную, залитую солнцем залу.
Там, посреди зала без крыши, стояли новые обелиски царицы. Значит, это был не кошмар, а семьсот тонн твердой реальности — чудовищные каменные иглы высотой в девяносто семь футов, взмывающие прямо в сияющее небо. Взгляд Шефту проследовал по всей их длине, часть которой в данный момент была скрыта лесами, на которых роились золотых дел мастера. Он хорошо помнил тот день прошлым летом, когда эти громады плыли вниз по реке из каменоломен на флотилии соединенных барок, казалось, тянувшейся до самой Нубии. Никто никогда не видел ничего подобного, ибо они были высечены из цельных гранитных глыб, без единого шва или стыка, и — поскольку царица была нетерпелива — всего за семь месяцев. На них была надпись, клятвенно это подтверждавшая.
Как, во имя Амона, руки смертных смогли это совершить? Это было почти невозможно. Так же, как и поднять обелиски здесь, внутри самого храма. Но Хатшепсут хотела их здесь, и вот они стояли, хотя для этого пришлось снести множество прекрасных кедровых колонн ее отца и всю крышу зала, чтобы освободить для них место. Шефту с горечью смотрел на обломки, вспоминая треск кнута и муравьиный рой людей, что напрягались на канатах, падали, умирали, и их топтали свои же, пока с содрогающим медленным движением огромные стволы вставали на место, — памятники гордыне и злобе Хатшепсут.
А теперь… Взгляд Шефту переместился на леса, сквозь которые на солнце блестела растущая поверхность бледного золота. В ярости он повернулся и зашагал обратно ко двору, и слабый стук молоточков ювелиров следовал за ним. Сквозь этот звук он снова слышал голос Хатшепсут: «Мое Величество недовольно. Обелиски — всего лишь тусклый камень и потому недостойны Дочери Солнца. Я желаю, чтобы они отражали лучи Ра всей своей поверхностью. Они будут покрыты электрумом…»
Расточительство за расточительством, пока сами боги не возмутятся! Она принесет гибель Черной Земле…