Сколько в этом было иронии? Он не дал ей шанса выяснить, ибо быстро повернулся, пересек двор и скрылся за дверью таверны.
Мара стояла неподвижно там, где он ее оставил. Луна незаметно ползла выше по ночному небу, и легкий ветерок шевельнул складку ее рукава. Она вздрогнула. Внезапно она сорвала кольцо с пальца и со всей силы швырнула его через двор. Развернувшись, она слепо пошла к воротам, затем замедлила шаг, остановилась. Помолчав, она вернулась, тщательно поискала кольцо и наконец нашла его. Оборванка не станет швыряться состоянием, даже чтобы утолить самое горькое разочарование. Такие жесты — для богатых и защищенных, чьи воздушные замки реальны.
Сунув кольцо за пояс, она поспешила из двора и по темным, зловещим улицам к реке.
«Я в безопасности, — говорила она себе. — Он мне поверил. Конечно, все хорошо. Разве он мог бы так улыбаться, если бы это было не так?»
Да, мог, и она это знала.
* * *
* * *
Маленькое пламя, все еще горевшее в прикроватной лампе Шефту, мерцало оранжевым и прозрачным в потоке утреннего солнечного света. Старый Иренамон, как обычно войдя в комнату с завтраком для своего господина, в изумлении остановился при виде этого. Поставив поднос с фруктами и мягким сыром, он поспешил обогнуть высокое ложе, где все еще лежал его господин, и взял колпачок для гашения, стоявший на столике рядом с лампой. Но, к его еще большему изумлению, вельможа Шефту резко сел, схватил его за запястье и прорычал:
— Оставь! Не трогай!
— Но, ваше сиятельство! — в недоумении возразил Иренамон. — Я лишь хотел погасить лампу.
Шефту отпустил запястье старика и провел рукой по глазам. Дневной свет ярко и чисто падал на сбитые, перекрученные покрывала и льняные простыни. Ночь кончилась.
— Конечно, — сказал он уже спокойнее. — Погаси, Иренамон. Боюсь, я не совсем проснулся.
— Да, вот оно что, все еще спите. — Иренамон погасил пламя и, ковыляя, обошел ложе, чтобы расставить фрукты для Омовения Уст. — Однако я удивляюсь, как вы вообще спали, когда лампа светила вам в глаза. Не могу представить, какой нерадивый раб мог…
— Я зажег лампу, Иренамон, — сказал Шефту, вставая с постели.
— Вы… сегодня утром?
— Нет, когда-то ночью. Не знаю когда.
Шефту подпоясал свой халат и, не обращая внимания на встревоженные глаза старика, подошел к столу, где его ждали фрукты. Он не собирался давать никаких объяснений, ни сейчас, ни когда-либо, по поводу лампы, которую Иренамон будет находить горящей у постели своего господина каждое утро до конца его жизни. В жизни много ночей; Шефту хватило одной, чтобы понять, что боги гробницы все-таки взяли свою дань. Он больше никогда не сможет выносить темную комнату.
Рассеянно он занял свое место за столом, пока старик подавал ему фрукты и сыр и ставил перед ним кубок с серебряным ободком. Шефту сам потянулся за кувшином с молоком, но тут же отдернул руку, словно обжегшись. В следующее мгновение он сорвал ожерелье из лотосов с кувшина и отшвырнул его.
— Ваше сиятельство! — выдохнул старик.
— Разве у меня в садах нет других цветов, Иренамон?
— Да, десятки! Они… они лишь ждут вашего удовольствия, мой господин. Есть алый шалфей, и гелиотроп, и живокость, и… постойте… резеда… Но лотосы всегда были вашими любимыми.
— Я к ним охладел, — свирепо сказал Шефту.
— Тысяча извинений, мой господин, если они вас оскорбили. — Иренамон поспешил собрать лилии и спрятать их в широком рукаве, каждая линия его тела дрожала от огорчения. — Могу ли я еще чем-то служить Вашему Превосходительству, прежде чем я…
— Нет. Ступай.
Иренамон уныло повернулся и побрел к двери. Шефту наклонился вперед, опершись на локти, и потер лоб обеими руками.
— Иренамон, — сказал он. — Пожалуйста, вернись. — Он подождал, пока старик снова встанет рядом с ним, затем потянулся за кувшином и наполнил свой кубок молоком. — Я хочу, чтобы ты послал раба на пристань. Вели ему узнать, причалил ли сегодня утром корабль под названием «Серебряный Жук».
— Да, Ваше Превосходительство.
— И, Иренамон, я говорил сгоряча, старый друг. О лотосах.
— Прошу, не думайте об этом, мой господин.
Наступила тишина. Шефту поднял глаза и встретил печальный, обеспокоенный взгляд своего мажордома.
— У вас большая беда, — тихо сказал старик.
— Да. Беда с девицей.
— С девицей? И это все, мой господин?
— Этого вполне достаточно. Иренамон, боюсь, я был глупцом. Я сорвал лилию в сточной канаве, и она превратилась в кобру в моих руках.
Ноздри старика слегка расширились от быстрого вдоха, а рот сжался.
— Тогда вам лучше уничтожить ее без пощады.
— Не бойся! Но, возможно, она уже сделала свое дело. Не удивляйся, если не получишь от меня вестей день или два. Я буду в безопасности, но буду отсутствовать. Если кто-то спросит, скажи, что я уехал в Абидос. — Шефту слабо улыбнулся. — Нет, не смотри так. Еще ничего не кончено. Иди. Пошли цирюльника через пятнадцать минут и поспеши узнать о том корабле.
— Да, мой господин. И да пребудут с вами боги!
Старый слуга поспешил выйти, и вельможа Шефту наконец повернулся к своему завтраку.
* * *