Мальчик говорил не спеша, вкладывая в каждое слово столько эмоций, сколько мог себе позволить, чтобы преждевременно не напугать слушателей.
— В устье Пуда-вау (Черная река) жил охотник по имени Нофуетома…
— Странное какое-то имя, — шевеля усами промурлыкал Онка.
— Тебе не интересно — ты и не перебивай, — прошипел Мартин, глянув на ягуара.
Маракуда будто не слышал их пререканий, лишь понизил голос, медленно нагнетая атмосферу страха.
— Он был хороший колдун. Много чего изобрел, но вершиной его искусства стал корень карай. Некоторые думают, что такого растения нет, но они ошибаются, потому что найти карай не так-то и просто. Много ложных и слабых корней, но тот, кто намажется соком настоящего карай, видит в темноте. С тех пор ночь для Нофуетомы сделалась светлее дня, он стал от заката до рассвета бродить по лесу и выгребать из-под пней и поваленных деревьев древесных лягушек. Охотник приносил их домой и заставлял жену жарить их. Рыбной ловлей Нофуетома теперь тоже занимался исключительно по ночам: приходил к реке и бил острогой столько рыбы, сколько хотел. В лесу он ставил силки и капканы на тапиров и длинноносых муравьедов. — Маракуда полусидя перевернулся на другой бок. В дупле было тесно, но в то же время сухо и тепло. Мальчик потер затекшее плечо и продолжил: — Не удивительно, что в лесу у него было много врагов. Отомстить Нофуетоме вызвались жабы. Они незаметно проникли в его жилище и устроились кто под бревном, кто под камнем, кто под брошенной старой корзиной. Всякий раз, когда Нофуетома уходил в лес, жабы вылезали из темных углов и окружали хозяйку дома. Медленно переступая, они приближались к несчастной женщине, совершенно терявшей способность двигаться. Жабы забирались на нее и начинали потихоньку объедать. Кожа, мясо и кровь таяли, скелет разваливался…
— Какая мерзость! — Мартин сглотнул подступивший к горлу ком и вытянул шею, чтобы лучше слышать.
— Тихо ты, — не глядя на анаконду, цыкнул ягуар.
Томми ничего не сказал, только его глаза еще больше расширились, наполняясь ужасом.
Не обращая на них никакого внимания, Маракуда продолжал свой рассказ.
— Подходя к дому, Нофуетома имел обыкновение стучать по корню дерева, росшего у тропы. Этим он желал напомнить жене, что пора подавать мужу жареных лягушек, лепешки и пиво. Он не знал, что посылает предупреждение жабам. Услышав стук, те восстанавливали женщину из останков и отнимали у нее память. Когда муж входил, она лишь жаловалась на страшную головную боль и, худея день ото дня, отказывалась принимать пищу. Однажды Нофуетома забыл ударить по корню. Отворив дверь, он увидел кучу окровавленных костей на полу, а в гамаке — дочиста обглоданный череп. Пока охотник обдумывал, как ему поступить, череп подскочил и вцепился в него. Нофуетома попробовал отбиться, но тот укусил его за руку. Каждая новая попытка избавиться от черепа влекла за собой всё более жестокое наказание. «Что, не нравится? — ухмылялся череп, видя успех дрессировки. — Привыкнешь! Это тебе за то, что позволил жабам меня сожрать!» С того дня жизнь колдуна превратилась в кошмар. Он постоянно голодал, потому что череп всё пожирал. Свои нечистоты череп извергал на тело Нофуетомы. Спина и плечо у него почернели и стали заживо гнить, густой рой мух сопровождал охотника, куда бы он ни направился. Когда колдун попробовал смыть грязь, череп больно укусил его в щеку. Нофуетома чувствовал, что долго не протянет, если не придумает какой-нибудь хитрости. Череп проявлял недюжинную прозорливость и ловкость, и все попытки избавиться от него терпели неудачи. И всё же Нофуетома не зря слыл колдуном. Однажды ночью он сумел втайне от черепа побеседовать со своими амулетами. Духи-хранители дали совет: «Обещай накормить череп рыбой, а потом попроси его слезть — мол, надо вершу проверить». Желание полакомиться рыбкой пересилило осторожность. Череп нехотя соскочил с живого насеста на поваленный ствол дерева. В то же мгновение Нофуетома прыгнул в реку и поплыл под водой, сколько позволяло дыхание. Затем вскарабкался на берег и побежал к своему дому. Захлопнув дверь, он припер ее жердью. Череп прискакал следом, остановился и вдруг закричал голосом жены…
Маракуда раскинул руки, растопырил пальцы и, сделав страшную гримасу, заорал нечеловеческим голосом:
— Отдай мою терку для маниока!
На стенах дупла, в котором они сидели, появилась страшная тень с широко раскинутыми руками и десятью пальцами, расставленными, словно когти.
— Аааааа! — три голоса слились в один, и троица слушателей шарахнулась к противоположной стене. Будь у дерева чуть тоньше кора, они точно бы вывалились из дупла, проломив ствол изнутри.
— Страшно? — Мартин заглянул в глаза Томми.
— Дааааа, — паучок никак не мог прийти в себя, и, как самый маленький, дрожал, словно лист на ветру. В горле пересохло, и ему дико захотелось пить.